— Николай Карлович! Остановись! Ну ладно тебе! — уже совсем непритворно огорчился Милинкович, — Ужель всё-таки обиделся?
— Да отстань ты, Пётр! Ты думаешь, что я могу старого боевого друга… — Боунапарт не смог дальше сдерживать смех.
Милинкович растерянно заморгал, а потом присоединился к хохоту приятеля.
— Знаешь, Пётр Дмитриевич, я даже где-то рад, что Гортензия выбрала именно тебя. — спокойно проговорил корсиканец, только жилка, беспокойно бившаяся на виске, не позволяла полностью скрыть его чувства, — Оставаться женой генерала Дюрока, ставшего после своего военного позора главным предметом насмешек парижан, ей было никак не возможно… Хотя, признаться, я думал, что ты увлечён великолепной мадам Жюли…
— Рекамье[10]… Она действительно редкая красавица, однако она слишком верна своему старому некрасивому мужу-банкиру…
— Была, друг мой, была! Можешь лицезреть твою ненаглядную в повозке Джанхотова! — хлопнул приятеля по плечу прославленный генерал.
— Ха! Да эта хитрая красотка просто решила сменить ложе… — нашёлся его собеседник.
— Да ты завидуешь, Пётр! — усмехнулся Боунапарт, — Я сам видел, как она спрыгнула с балкона на руки нашего героя-кавалериста! Какой уж там расчёт, коли она оставила ради этого храбреца состояние своего мужа…
— Удивительно… Удивительно… — качал головой Милинкович, — Останутся ли в Париже красивые женщины после нашего ухода, а?
— Я эту клоаку знаю слишком хорошо, Петенька. — рассмеялся ему в ответ его старый сослуживец, — Париж всегда будет притягивать к себе красоток, мечтающих стать уж если не маркизой де Помпадур[11], так, по крайней мере, пройти доро́гой Марион Делорм[12]… Не переживай за Париж, дружище!
Лучше скажи, как тебе удалось уместить в нашем обозе столь многочисленную публику, никогда не пребывавшую вместе с армией? Небось, именно твоя новоявленная тёща принесла тебе самое что ни на есть множество проблем? А, Петя?
Смех Боунапарта был столь заразителен, что Милинкович не смог выдержать отстранённый вид, ибо речь зашла о его родственнице, более того, он совершенно неприлично заржал, по-простецки прихлопывая себя руками по коленям.
— Ох, Николенька, знал бы ты, сколько крови выпила за столь недолгое время эта несносная Жозефина! Я уж, грешным делом, решил было, будто бы женился не на юной Гортензии, а на её легкомысленной мамаше! — утирал выступивший от хохота пот со лба русский штабист, — Возникло даже непреодолимое желание «забыть» её при отправке…
— Что же тебе помешало, дружище? Ведь именно ты произнёс тогда эту знаменитую фразу «это не та Богарне, так что пусть идёт к чёрту»! — улыбался корсиканец, — Ужель твоя Гортензия всё же заставила смягчиться сердце боевого русского генерала?