Василий, Василий… как ты мог?
Я устроилась на стуле у кухонного стола, на котором стояла аптечка и валялись хаотично разбросанные лекарства, бинты, пластыри – Андрей в панике вывернул содержимое одним дёрганным движением.
Ещё он порывался вызвать скорую, бригаду МЧС, экстренную медицинскую помощь на вертолёте, упряжку гончих псов-санитаров или оленей Санта-Клауса, кого угодно, лишь бы мне оказали помощь наивысшего класса.
– Андрей, это всего лишь царапины, – спорила я, пытаясь прекратить панику. – Да, глубокие и болезненные, – сощурилась, стаскивая колготки, задев свежую ранку, – но точно не смертельные.
– Это кот! Ты можешь заболеть бартонеллезом, фелинозом, пастереллезом, бешенством, в конце-то концов!
– Во-первых бартонеллез и фелиноз одно и то же, во-вторых Василий привит.
– А ты? Ты привита от столбняка?! – разгонял панику Андрей, перебирая трясущимися руками лекарства. – Так, аспирин нам точно не поможет… это что? Это но-шпа… а, вот… или нет?
К нам подошла мама Андрея, молча показала несколько упаковок, отдала распоряжение, в какой последовательности использовать. Постояла несколько секунд, задумчиво глядя на сына, и бесшумно вышла, тихо закрыв за собой дверь.
Андрея обрабатывал ранки со щепетильной тщательностью, приговаривая детский заговор: «У собачки боли, у кошечки боли…».
Я изо всех сил старалась не дёргаться, даже не дышать. Не из-за волнения Андрея, а потому что прикосновения мужских рук творили со мной нечто невообразимое, поднимали в душе бурю, справиться с которой я была не в силах. Могла лишь замереть и покорно ждать, когда полегчает.
Должно же стать легче, должно же?..
На самой глубокой царапине не выдержала. Зашипела, зажмурилась, всхлипнула от боли и неясного чувства, умноженного на острую необходимость, чтобы тёплые пальцы не покидали моих ног, тела моего… Прикасались, прикасались и прикасались, бесконечно долго. Всегда.
Почувствовала прохладное дыхание между мурчащим заговором, несчастные кошечки и собачки, кажется, были обречены…
У всех боли, а у Дины заживи.
«Когда же заживёт? – хотелось крикнуть мне небу – Когда?»
Когда сердце перестанет колотиться, как ненормальное, дыхание перехватывать, кожа пылать от прикосновений, а внутри сжиматься сильно-сильно, пылать, пылать, пылать от невысказанной любви, зажатой в тиски горькой обиды и непониманием.
– Дин, – услышала я глухое у своих ног. – Не больно, нет?
– Больно, – ответила я, имея в виду вовсе не царапины.
Андрей нагнулся, оставил поцелуй у царапины, после ещё один и ещё, забирая мою боль. И вовсе не от когтей кота.