Матвей помог Юле выбраться из саней. Его рука была твердой как камень.
— Добро пожаловать, Ульяна, — сказал он так же глухо и бесстрастно.
Он распахнул перед ней тяжелую дверь.
Юля переступила порог своего нового дома. В лицо ударило волной тепла и запаха свежего хлеба и чего-то еще… Живого? Она подняла глаза и увидела как с печной лежанки на нее из под лоскутного одеяла смотрят.
Сын Матвея от первой жены.
Юля замерла на пороге. Матвей прошел мимо неё вглубь избы, снимая тулуп.
Она стояла одна посреди чужого дома, чужого мира, связанная узами брака с чужим человеком.
И вдруг она поймала его взгляд. Он обернулся от печи (где уже гудел огонь) и посмотрел на неё через всю комнату. В серых глазах промелькнуло что-то… неуловимое? Тень любопытства? Оценка?
Это длилось всего секунду. Потом он нахмурился и отвернулся к огню.
Но в груди у Юли впервые за весь этот безумный день шевельнулось что-то странное. Не страх и не отчаяние. А какое-то смутное предчувствие, что этот угрюмый великан может оказаться сложнее и интереснее, чем кажется на первый взгляд.
В избе было тепло, даже жарко. Печь, сложенная из крупных камней, гудела, источая сухой жар и аромат томлёной пшеничной каши. Юля стояла на пороге, не решаясь сделать шаг. Матвей, не глядя на неё, прошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Он снял тулуп, оставшись в праздничной домотканой рубахе, и Юля невольно отметила, как бугрятся мышцы на его руках и спине. Это было тело человека, привыкшего к тяжёлому физическому труду.
Мальчик наконец скинул олеяло, сонно потирая глаза кулачком. Он был совсем маленький, лет трёх, с такими же тёмными, как у отца, волосами.
— Тимош, ты чего? — голос Матвея, обращённый к сыну, мгновенно изменился. Из глухого и угрюмого он стал мягким, почти нежным. — Спи, рано ещё.
Мальчик послушно накрылся одеялом и затих.
Юля наконец сбросила оцепенение. Она сняла тулуп, поискала глазами, куда её повесить. Вешалок, разумеется, не было. Она неловко свернула её и положила на сундук в углу.
— Садись, — всё так же не глядя на неё, буркнул Матвей, кивнув на лавку напротив. — Устала с дороги.
Юля села. Стол был выскоблен до белизны. На нём стоял чугунок с кашей и лежал каравай хлеба.
В избу вошла та самая пожилая женщина, что встречала их у порога. Она поставила на стол глиняные миски и ложки.
— Вот поесть приготовила, Матвей Фомич. И баньку протопила, как ты велел.
— Спасибо, Петровна, — кивнул Матвей. — Ступай.
Женщина ушла, плотно прикрыв за собой дверь. В избе повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи и сопением спящего ребёнка.