— Гордон. Усиль охрану поместья. Выпусти мракорсов. Пусть они защищают периметр. Что-то мне неспокойно, — выдохнул Ройстер, растирая переносицу.
Дверь кабинета закрылась, отрезая продолжение разговора. Но семена сомнения уже упали в почву. Кто этот «страшный человек»? Почему Ройстер не назвал его вслух? И почему Гордон смотрел на меня так, будто я уже была мертвецом, который просто забыл лечь в могилу и все еще смущает живых своим присутствием?
Я услышала вой на улице. Этот жуткий, инфернальный звук, к которому я долго привыкала, и который означал безопасность.
«Людей можно подкупить. Их — нет!» — повторял Ройстер.
Я вспомнила, как дворецкий в первый раз подошел к барельефу в холле. Древний, страшный, занавешенный тяжелым гобеленом с вытканными драконами, он производил впечатление, словно это не просто украшение стены, а запертая дверь в другой мир.
Я помню, как рука Гордона в черной перчатке нащупала потайной диск. Этот сиплый, древний звук камня, трущегося о камень после веков неподвижности. Потом — звон. Не колокольчика, а низкий, вибрирующий гул, который не слышали ушами — его чувствовали костями. Этот звук оповещал всех в доме: на улицу лучше не выходить никому, кроме хозяев. Их сумрачные твари под названием «мракорсы» точно не тронут своих. А вот слуг могут принять за чужака. И разорвать.
Меня привели в спальню. Огромную роскошную комнату с балдахином, который казался слишком тяжелым для этой ночи.
— Позвольте, мадам, — одна из служанок начала расстегивать крючки на платье. Ткань, пропитанная грязью, кровью и сыростью, отходила от кожи с неприятным чмокающим звуком.
Я стояла неподвижно, глядя в зеркало. Оттуда на меня смотрела бледная женщина с темными кругами под глазами. На шее, там, где было лезвие, кожа побагровела.
С меня стали бережно снимать украшения.
— Ой, — служанка замерла, держа в руках снятое платье. Она поворошила складки, потом посмотрела на мое ухо. — А где ваша вторая серёжка? Потерялась?
Я машинально коснулась мочки. Пальцы нащупали пустоту. Кожа была липкой от засохшей крови, но серьги не было.
— Ах, как жаль, — прошептала девушка, бережно, с благоговением и завистью снимая оставшуюся дорогую серёжку. Тяжёлый топаз, длинный, тонкий в золотой оправе, блеснул в свете свечей. — Парная же. Теперь одна останется сиротой.
Она положила одинокую серёжку в шкатулку на туалетном столике. Щелкнула крышка.
— Ничего страшного, — выдохнула я. Голос звучал чужим. — Это всего лишь камень.
Всего лишь камень. Потерянный в грязи, когда я стояла на коленях перед смертью. И правда? Разве о серёжке нужно переживать? Разве стоит такая мелочь внимания?