Эти туфельки были хрустальными, их маме подарила фея.
Еще мама говорила, что есть легенда — эти туфельки помогают найти свою судьбу.
Вот только мама умерла. Туфли пропали.
И теперь моя судьба — прочищать камины, дышать золой, и даже не мечтать о счастье.
Нет, вру! Мечтать всё-таки можно!
Поэтому я и села на мосту, свесила ножки и глядя на ночное звёздное небо тихонько запела:
— Хоть поверьте, хоть проверьте, у меня живёт дракон. Он питается компостом, потому большой как слон. А еще дружу я с волком, вместе воем на луну. Воем мы вдвоём так громко, спать мешаем колдуну. Па-ра-ру-рам, пабада-бадам… па-ру-ра-ру-ра-ру, пара-рам, пабада-бадам…
— Какой нежный у вас голос, паба-дам.
— Ой!
Я так перепугалась, что чуть не рухнула с моста!
Тот, кто нарушил моё уединение меня поймал.
А вот башмаки улетели в воду. Но не утонули, они же деревянные!
Я смотрела на него во все глаза, хлопая своими.
А он смотрел на меня.
Принц! Милый принц! Такой… необыкновенный, и…
Боже, она так меня разглядывал!
Я смутилась, отвернулась, посмотрела на своё отражение, которое было хорошо видно в лунном свете на глади воды.
О, Мерлин…
Я ведь была уродиной!
А он… он так красив!
— Какая ты…
— Простите, ваше высочество, мне надо идти…
— Куда ты, дитя, не убегай! Спой мне еще. А я пока достану из воды твою обувь.
— Я… я не знаю, что спеть.
— Твоя песня была прекрасна. Паба-дам. Спой мне её еще раз. Дивный у тебя голос, жаль что…
Я знала, что он хочет сказать! Жаль, что ты так некрасива!
Ненавижу мачеху!
Ненавижу!
Ненавижу!
«Дитя моё, это неконструктивно!» — в моей голове уже который раз звучал странный голос. Мне казалось, что это мама со мной говорит.
Но может я сошла с ума.
— Спой, дитя, мне так грустно сегодня.
— Вам грустно? Вы же принц! Как вы можете грустить?
— А ты думаешь, принцы не грустят? О, еще как! Увы…
— Но… почему? У вас есть всё о чём только можно мечтать!
— Нет, не всё… совсем не всё. Знаешь, я всё время чувствую себя так, словно от меня оторвали половинку, оторвали и украли, увезли, спрятали! Половинку моего сердца. Моей души! И я хожу теперь неприкаянный, а где-то такая же ходит она…
— Ох, как красиво вы говорите! И так грустно! Правда…
Я заплакала, вытирая слезы фартуком.
— Ты плачешь? О, Мерлин, ты так чувствительна!
— Мне всё время всех жаль! — всхлипывая объясняла я, — мачеха постоянно меня ругает.
— Мачеха? Ты сирота, бедное дитя…
— Мой отец жив, но я тоскую по матери.
— Я тоже тоскую. Мы с тобой так похожи…
— Похожи?
— Мы вместе тоскуем. И мы чувствительны. Смотри, я тоже чуть не плачу. Хотя я мужчина, мне плакать нельзя.