Бьярн, шагавший впереди, поначалу все оборачивался на нее через каждый десяток шагов, пока Мара не взорвалась:
— Жива я пока. Жива! Буду помирать — крикну!
«Нам бы только подальше от Скира отойти, — думала она про себя, — чтобы догнать не попытались!»
О том, что до Великого Тракта ей теперь придется ковылять больше суток, даже думать не хотелось.
В конце концов Бьярн не выдержал. Увидев по дороге небольшую сухую ложбинку, поросшую густой травой и скрытую от посторонних глаз нависшими над ней деревьями, он аккуратно уложил Эрла, а потом встал у Мары на пути.
— Все. Привал. Мы ушли далеко.
Мара хотела поспорить: нет, недалеко, надо дальше, но поняла, что уже просто готова выть от невыносимой боли. Посмотрела на ополовиненную бутылочку с безличником. И ведь, как назло, эта была последней… Мара вздохнула. Эрлу тоже может понадобиться снадобье, когда он очнется. Мара откупорила пробку и сделала крошечный глоток — и пяти капель, наверное, не будет. И тут же рухнула как подкошенная на руки Бьярну.
Очнулась Мара от гула голосов. Бьярн старался говорить тихо, но это все равно что колокол на ратуше заставить звучать вполсилы — практически невозможно.
— Ты что-то помнишь? — спрашивал он. — Про то, как прибежал в Скир? Про Анхельм? Что случилось там?
А детский голос отвечал:
— Нет… Нет… Я помню только, как возвращался домой с прогулки… Я…
Мара услышала, как Эрл — а это, конечно, был он — начал всхлипывать:
— Значит, мои мама и папа… Они…
Мара, поморщившись, села. Рана ныла, голова была тяжелая, как с похмелья, во рту пустыня. И тут же две пары глаз устремились на нее. Бьярн смотрел с тревогой: «Как ты, птаха?» — а черноволосый Эрл, у которого глаза оказались изумрудно-зелеными, яркими, словно трава, взглянул с ожиданием и с некоторым испугом. На удивление хорошенький мальчишка. «Ух, грозой девчонок станет, когда вырастет!» — подумала бы с восхищением любая на месте Мары, она же мысленно произнесла то же самое, только с оттенком горечи. Но сейчас это был просто испуганный осиротевший ребенок, потому она улыбнулась и приветливо кивнула.
— Я Мара. А ты Эрл, да? Здравствуй.
— Здравствуй, — прошептал Эрл. — Ты меня спасла. Мне Бьярн рассказал. Вот только… Только я ничего не помню… Как же так?
Его лицо сделалось растерянным и несчастным. Мара не была удивлена такому повороту дел. Очень часто сознание людей, переживших ужасные события, вытесняло их из памяти. И вновь ее коснулось мимолетное сожаление: ее разум отказался ей помогать — она подробности самого страшного дня своей жизни помнила так четко, словно они произошли только вчера.