Дав гарантии ханскому послу, я обменялся взглядами с Боракчин, дав ей безмолвно понять, что ее месть откладывается и придется держать слово. Та сделала вид, что ее это не особо волнует, что, впрочем, было недалеко от истины. Она искренне считала, что кинет меня с той же легкостью, с какой собиралась кинуть Абатая.
После, уже наедине с ханским баскаком, мы согласовали его дальнейшие действия. Всю свою банду он обязался разогнать по другим княжествам, с тем чтобы в Твери остался только он сам с самыми доверенными писцами. Они не будут ходить по дворам, не будут ничего пересчитывать и проверять, а перепишут всю информацию с листов, кои я им предоставлю.
В общем, дело сделано, и я бы должен чувствовать себя победителем, но горький осадок в душе не дает насладиться торжеством в полной мере. Наоборот, какое-то злое раздражение грызет душу, и причиной тому опять Иргиль. Она пропала в ночь, когда я ворочался с тяжелой головой после ее «исчерпывающего откровения». Куда, зачем⁈ Непонятно! Просто утром её уже не было в усадьбе, и тщательные поиски ни к чему не привели. Да, я особо и не надеялся её найти, что-то подсказывало мне: если она не захочет, чтобы ее нашли, ее никто и никогда не найдет. Гипнотические способности Иргиль всегда были на высоте, а нынешнюю свою силу она продемонстрировала мне только что. Наш последний разговор оставил у меня, мягко говоря, вопросы, и то, что я не смогу их ей задать, выворачивает мне душу. Я уже ничего не могу исправить, и это невыносимо. Нет ничего хуже собственного бессилия!
Конечно, разумом я все понимаю: она ушла, чтобы защитить меня. В первую очередь от себя самой, но понимание не спасает меня от ощущения пустоты и недосказанности. Мне все кажется, что если бы я повел себя иначе, что-то сказал по-другому, что-то сделал не так, то смог бы изменить ее решение. Смог бы убедить ее в том, что главное — быть вместе, и что вдвоем мы обязательно справимся с любыми проблемами. Теперь уже этого не скажешь и ничего не изменишь, и то, что я упустил свой шанс, терзает меня и не дает покоя.
Избавиться от этого самобичевания невозможно, душевные муки может излечить только время или новое нервное потрясение. Что-нибудь экстремальное, такое, чтобы адреналин в крови взлетел до небес. Была бы сейчас началась какая-нибудь война, я бы, ей богу, помчался на поле боя, но войны нет, и нет ни малейшего шанса совершить что-то отчаянное и безрассудное.
Слышу шаги на крыльце и поворачиваюсь к двери. Она распахивается, и стоящий на пороге Калида сообщает.
— Все готово, можно трогаться в путь.