— Мы думали, что и пятый горизонт развалился, — ворчливо излагал Бур Бурыч, — ан нет! Завал мы расчистили за одну лунную ночь…
Подъемник опустил всех троих на глубину метров сорока. В мечущемся свете налобных фонарей гнулись и шатались наклонные стены, уходившие к «обычному» потолку. Янин не сдержался, сиганул вперед — и малая гравитация тотчас же наказала его. Академик упал и перекатился.
— Осторожнее! — вскрикнул Дворский.
— Разучился! — отдалось в наушниках смущенное кряхтение.
— Да будет свет! — торжественно провозгласил Кудряшов, и трапециевидный объем залило резким голубоватым сиянием.
— О-о-о… — молитвенно затянул Янин.
Дальней стены не существовало. Возможно, что огромный проем миллионы лет назад перекрывался створами, но сейчас он был полон ломаных балок и крученых труб. Они блестели, как новенькие, с синеватым отливом.
— Наверху, точно над этим местом, мы обнаружили круглую площадку, — рассказывал Бур Бурыч. — Предполагаем, что это огромный лифт… А все эти балки выплавлены из местного «нифе»… Валь, да ты не туда смотришь! Дался тебе этот прокат… Сюда глянь!
Академик круто развернулся, едва не упав, и боком, нетерпеливой припрыжкой, окунулся в тень гигантского контрфорса. Ему открылись огромные формы, нездешние и суровые — сочленения шаров, усеченных конусов, тонких цилиндров, облеплявших два куба, каждый размером с комнату.
Левый куб пустовал, отливая стенками, как будто облицованными черным стеклом, а в правом громоздился параболоид из тонкого, толщиной в палец, металла. Внешняя его поверхность тускло матовела, зато внутренняя отразила Янина в скафандре, словно кривое зеркало — фигура ученого исказилась и расплылась по окружности.
— На Землю не радировали? — спросил он отрывисто.
— Нет, конечно, — забрюзжал Кудряшов. — Понимаем, не маленькие.
— О-о! — восхитился Валентин Лаврентьевич. — Тут что-то написано!
По круглому боку чужепланетного шара, по боковой панели правого куба тянулись строчки неведомых письмен, сложенные из простеньких значков, вроде букв «Г», «П», «О», «I», «L»…
— Не прочитаешь, — фыркнул Борис Борисович, — и не надейся. Внеземная культура!
Выдохнув свои научные восторги, академик проговорил спокойно, хотя и с подъемом:
— Мы тут можем долго щупать слона, но так ничего и не поймем. Нам нужен ученый-инженер, лучше средних лет, немного авантюрист и дьявольски талантливый!
Сознание Дворского сразу же запрудила память. Тысяча девятьсот семьдесят пятый. День, когда его младшая представила юного Мишу Гарина.
…Они все сидели за столом, и сестрички зажали Инкиного одноклассника. Лариска игриво привалилась к нему, интимно допытываясь: «Наверное, мечтаешь стать ученым? М-м?» А Миша не очень-то и смутился, ответил спокойно, с легкой улыбочкой уверенного в себе человека: «Я им и так стану. Это не мечта, это цель».