— Да ладно, — мои губы отзеркалили его улыбку. — Всё, что хотел, я уже услышал. Давайте, прогуляемся лучше по вашему Хогвартсу…
— Да куда там тому Хогвартсу! — пренебрежительно фыркнул Борис Натанович. — Тут-то всё настоящее — и чародейство, и волшебство… Пойдемте, покажу вам нашу школьную обсерваторию. И столовую заодно!
Мы вышли, и я снова испытал удивительное ощущение соития времен. Бревенчатые терема на подклетях, рядом — крепостная стена с заборолами… Окружающее, по идее, должно утягивать в глубокую старину, а душа, напротив, соприкасалась с грядущим, с тем самым «прекрасным далёко».
Выйдя на солнце, я прижмурился под накатом тепла и света.
«XXI век. Утро».
Четверг, 17 июня. День
Ялта, набережная В. И. Ленина
Тяжко было Ромуальдычу. Такое ощущение жило в теле, как будто для него одного резко выросла сила тяжести. И гнетет, гнетет… Столько усилий прикладываешь, чтобы просто встать! Да и каждый шаг дается нелегко. А сядешь… Вроде бы, и полегчает, но только в первые секунды. Выдохнешь — и понимаешь, что тянет к земле по-прежнему.
С трудом выйдя на балкон, ласково отмахиваясь от Маруаты, подставлявшей покатое плечико, Вайткус опустился в кресло — сантиметр за сантиметром, как в замедленной съемке.
«А мой-то черёд… Всё ближе и ближе», — подумалось Арсению Ромуальдовичу.
Странно… Еще вчера мысль о Вечности вызывала в нем бурный протест, ужас и негодование. Это какой-то писатель-торопыга, не делая паузы, чтобы подумать, ляпнул глупость. Старики, мол, устают жить и не боятся смерти! Чушь.
Именно дедов больше всех пугает прощание навеки и уход в никуда, ведь они ступают по самому краю жизни. Что — молодежь? Даже те, кому за тридцать, уверены, что впереди у них бесконечное число лет. Но, чем старше становишься, тем лучше понимаешь — у всего имеется конец…
Сощурив глаза, Ромуальдыч глядел на море, на синюю кромку горизонта. Действительно, странно… Он спокойно рассуждает о неизбежном, а сердце не заходится в пугливом биенье.
Неужто сегодняшний день — тот самый? Вторая дата на могильном камне. «17. 06. 2004»… А что? Хороший день с утра…
Тепло, но не жарко. Море спокойно катит свои волны к берегу, и слабый прибой балуется, шурша окатанными камешками.
Вайткус усмехнулся. Марта, тайно от него, хаживала в церковь, грехи свои тяжкие замаливала… И верила в бессмертие души.
«Ей было легче… Но я-то знаю, что ТАМ ничего нет. Даже холода и тьмы. Ты ничего не увидишь, не ощутишь — тебя просто не станет. Канешь в небытие…»
Маруата вернулась на балкон, укачивая крикливое чадо. Пятрас Арсеньевич Вайткус рос зело прожорливым, днем и ночью требуя молока, да побольше.