Наговье 16 января 1925 года
— Знал бы, где упасть придется — соломку подстелил…
Старик тяжело поднялся с лавки, кое-как доковылял до печи, опираясь на выструганный собственными руками костыль. Кряхтя присел на корточки, больные колени пронзила короткая боль, которую стоически перенес — привык давно, недаром люди говорят, что «старость не радость». Открыл чугунную дверцу, посмотрел на алые угли, щуря подслеповатые глаза.
— Нужно зиму пережить, скоро весна — там легче будет.
Он давно говорил сам с собою, оставаясь наедине, чтобы слышать собственный голос. Подбросил в печь несколько небольших поленьев — осенью сам рубил привезенные чурки — слуг теперь нет, и работников не нанять на скромную зарплату сельского библиотекаря, едва на еду хватает, причем без всяких давно забытых столичных разносолов. Даже в туркестанских походах на биваках лучше ел — а сейчас только житный хлеб, и то муку прикупил, да картошка с квашеной капустой, что сам вырастил на своем огороде, кряхтя и охая, когда убирал урожай
Печная утроба приняла поленья, огонь принялся «лизать» языками древесину. Старик закрыл дверцу, поднялся с корточек — чуть слышно застонал от боли в несчастных коленях. Поставил чайник на плиту — теперь долго ждать придется, пока вскипит, но он уже никуда не торопился. Прекрасно понимал, что смерть сама за ним придет — на войне он ее в самых разных обличьях видел, и сам мог много раз погибнуть, и тысячи людей на гибель своими приказами отправлял, командуя армиями и фронтом.
Да и кто бы сейчас признал в нем бывшего военного министра и блестящего генерал-адъютанта убитого семь лет тому назад императора, которому он преданно и честно служил. Но был оболган, поруган — и без всякой награды отправлен в отставку. Просто нашли в нем «козла отпущения» за понесенное от японцев поражение в той войне, которую он не желал, но на нее его и отправили, с надеждой, что исправит ситуацию.
— Хотели маленькой, победоносной войны, а получили позор. А иного и быть не могло — все прогнило…
Смех был страшным, клекочущим, походивший на карканье старого ворона, каковым он и был. Доживал — недолго осталось, но на тот свет еще не торопился, хотя был готов отдать господу душу каждый день — тело бренно, как людская слава. Сына Алексея большевики расстреляли в двадцатом году, хотя никакой он не офицер, химический факультет окончил. Видимо за него самого, все же генерал, представитель «проклятого царизма», из ненавистных народу «бар», хотя дед его бывший крепостной — выслужился солдат в офицеры после войны 1812 года. Жена ушла, невестка с двумя маленькими внуками неизвестно где — унесло лихолетье гражданской войны всех его близких, как весенняя река в половодье льдины.