— Ну да. И на Марсе будут яблони цвести… — выпрямляется Яна Баринова и оглядывает классную комнату критическим взглядом: — ну вот и все. Доску вытерли, мусор выбросили, стулья на парты подняли, подмели и даже протерли. Сейчас Лиза и Инна с ведром вернуться и все. Домой. В этом месяце у нас аж три дежурства по классу подряд.
— Это потому, что нас четверо. А я вам говорила — идите домой, меня не ждите. — говорит Оксана, спрыгивая с парты: — но все равно я бы на Венеру слетала! Она к солнцу ближе и у нее название… романтическое. Венера. Богиня любви. А Марс — это бог войны. Война вообще отмирающее дело, в следующем столетии никто уже не будет воевать, люди поймут что это глупое, бесполезное и отвратительное занятие и будут… ну скажем картины рисовать, вот! Или книги писать там. Создавать симфонии, лепить скульптуры и летать!
— Летать? — Яна присаживается на подоконник: — люди и сейчас летают.
— А, разве это полет! — легкомысленно взмахивает руками Оксана: — все эти трубочки, шестерни, винты и гайки, масло и керосин. Нееет, по-настоящему летать! Как птицы! — девушка раскидывает руки в стороны: — раз! И полетели! А там, внизу — маааленькие человечки, леса, озера, горы!
— Фантазерка. — хмыкает Яна, вытягивая ноги вперед: — и куда эти двое запропастились? Всего лишь ведро с грязной водой вынести и в туалет на втором этаже вылить, где они?
— Сейчас подойдут. — пожимает плечами Оксана: — куда они денутся. — она подошла к окну, встала рядом с Яной и выглянула наружу. За окном уже сгустились тяжелые, сизые ноябрьские сумерки.
Город потихоньку погружался в вечер. Голые, скрюченные ветви старых тополей зябко покачивались под порывами холодного ветра, царапая стекло. Внизу, вдоль мокрой дороги, один за другим вспыхивали желтые фонари, выхватывая из темноты блестящие пятна стынущих луж и первые, редкие снежинки. А далеко на горизонте, над крышами пятиэтажек, пульсировало багровое зарево — Металлургический комбинат дышал огнем, подсвечивая низкие тучи красным, марсианским светом. Никаких яблонь. Только сталь, дым и гул.
В самом классе царил тот особенный, умиротворяющий полумрак окончания второй смены. Пахло мокрой половой тряпкой, меловой пылью и старым деревом. На коричневом линолеуме еще поблескивали влажные разводы. Парты стояли ровными рядами, ощетинившись металлическими ножками перевернутых стульев. Зеленая доска, тщательно вымытая Яной, казалась в сумерках почти черной. В углу уютно и монотонно шипела чугунная батарея, от которой тянуло спасительным теплом, а из щелей старой деревянной рамы, наглухо заклеенной белыми бумажными полосами на зиму, все равно пробивался тонкий, колючий сквозняк.