Коридор тянулся вдоль правой стенки вагона, а слева — девять дверей купе, одна за другой, как каюты на корабле. Двери — деревянные, лакированные, с латунными ручками и номерами, выбитыми на маленьких овальных табличках. Между дверями — окна, зашторенные короткими занавесками из жёсткой синтетической ткани, которая топорщилась и не желала висеть ровно.
Купе номер четыре — третье от начала вагона, если считать от проводника. Спальные вагоны считались в СССР роскошью, не плацкарт и даже не просто купейный, а СВ.
Вагон повышенной комфортности. Такими порой путешествовали те, кто мог себе позволить, номенклатура, артисты и конечно — спортсмены.
Ту-ду-тудук. Ту-ду-тудук.
Внутри — просторно, насколько это слово вообще применимо к железнодорожному купе. Два широких спальных места, нижних, по одному с каждой стороны — не узкие полки обычного купейного, а настоящие кушетки, обитые мягким велюром тёмно-коричневого цвета, с пружинными матрасами и подголовниками. Спать на таких можно было не скрючившись, а по-человечески вытянувшись во весь рост, что для волейболисток ростом за метр семьдесят было не роскошью, а необходимостью. Между кушетками — столик, не откидной, как в обычном купе, а стационарный, с деревянной столешницей и бортиком по краю, чтобы стаканы не соскальзывали на стыках. На столике — стакан в подстаканнике с недопитым чаем, Юлин блокнот с торчащим из него карандашом и пакет с сушками, которые Алена купила на вокзале.
Над столиком — лампа с абажуром, настоящим тканевым абажуром, не голая лампочка под пластиковым колпаком, как в плацкарте. Она давала тёплый, мягкий свет, в котором купе казалось почти домашним. На стене — зеркало в деревянной раме. Под зеркалом — маленькая раковина с краном, которая в обычном купе считалась бы немыслимой роскошью. Потолок обшит белым пластиком, кое-где пожелтевшим, а в углу — вентиляционная решётка и круглый динамик радиоточки, из которого, если повернуть колёсико, доносился тихий голос диктора или музыка — всегда одна и та же, ненавязчивая, как обои.
Окно — большое, во всю стену напротив двери, с двойным стеклом, между которыми скопилась пыль и дохлая муха, непонятно как попавшая туда и непонятно когда. Занавеска — плотная, тёмная, из настоящей ткани, не чета синтетике в коридоре, — сдвинута в сторону, потому что Юля хотела смотреть в темноту.
Двум пассажирам в таком купе было бы вольготно. Двум — в самый раз. Но их было трое.
Билетов на СВ было два — Синицыной и Бергштейн. Остальная команда ехала в купейном, через два вагона. Маслова должна была ехать там, со своими, на нормальной верхней полке нормального купейного вагона, рядом с Машей и Ариной и Валей. Но Маслова — это Маслова. Не прошло и двадцати минут после отправления, как она возникла в дверях четвёртого купе с подушкой под мышкой и заявила, что у неё в вагоне храпят, что Машка читает и не разговаривает, что Аринка уже спит, а Валька занимает полторы полки, и что она, Маслова, имеет право на нормальное человеческое общение. И вообще, она в СВ никогда не каталась, хоть посмотрит…