Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.
— Триста четырнадцатый, — сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой — все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.
Ковровая дорожка глушила топот — бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…
Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке — листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.
Мимо.
Лифт с решётчатой дверцей — латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.
Мимо.
Табличка «Úklidová místnost» со шваброй — нелепая, мирная, чужая.
Мимо.
Номер 314. Дверь — приоткрыта. Маша влетела первой. За ней — Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней — Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней — остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.
Комната была пуста. Нет — не пуста. Полна следов. Кровати заправлены — аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены — Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин — закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на столе — мягкий круг света на полированном дереве, тень от абажура на стене.
И окно.
Распахнутое настежь. Тюлевая занавеска билась на ветру — тонкая, почти невесомая, как сдавшийся флаг.
— Лилька! — Маша бросилась к окну, схватилась за раму — костяшки пальцев побелели — высунулась наружу.
Ноябрьский воздух ударил в лицо. Сырой. Холодный. Пахнущий дымом и чем-то сладким — каштанами? Выпечкой из кафе внизу? — и ещё чем-то неуловимо чужим, заграничным, не нашим. Прагой.
Внизу — три этажа до брусчатки. Жёлтые пятна фонарей на мокрых камнях. Припаркованная машина — тёмная, угловатая, не «Жигули» и не «Волга», что-то здешнее, непривычное глазу.
Справа — стена соседнего дома. Почти впритык. Между ними — щель, узкая, меньше метра, чёрная как прореха в ткани города.
А слева — крыша.
Плоская. Покрытая чем-то тёмным-зеленым — с низким парапетом из потемневшего кирпича. И на этой крыше, уже у самого края, у ржавых перил пожарной лестницы — маленькая фигурка в спортивной куртке.
Лиля обернулась.
Свет из окна упал на её лицо — на секунду, на долю секунды. Глаза блестели. Щёки горели. На губах — улыбка. Такая, будто она только что распаковала подарок. Будто впереди — не ночная Прага без документов и денег, а что-то волшебное, что-то из книжек, из снов.