Эккехард глотнул ещё, а затем, распробовав, осушил мех до дна.
— Гляди-ка, а Фридрих хорош! — заметил Граувер, когда на поле сошлись войска. — Да только сил у него меньше.
Ламонт Эккехард наблюдал за побоищем, сжимая край парапета от бессильной ярости. Уставшие после ночи воины дрогнули, а когда из подлеска вышла кавалерия с гацонскими стягами, и вовсе побежали. Не сдвинулись с места лишь Фридрих с небольшой свитой да, к удивлению Альдора, его собственный отец. Видимо, предпочёл смерть на поле боя. Какая-никакая, а лучше казни.
— Вы сегодня тоже кое-кого потеряете, — заметил Ламонт.
— Они давно от меня отказались. Мы больше не семья.
— И вас не трогает то, что вы видите?
Альдор не ответил. Лишь спокойно, не шевелясь, наблюдал за тем, как один за другим падали на сверкавшую от росы траву всадники и пешие. Вздрогнул лишь единожды — когда облачённый в дорогой доспех с перламутром всадник всадил меч в грудь Фридриха Эккехарда.
— Вот и всё.
А затем всадник снял забрало, и сердце Альдора ёкнуло. Им оказалась Рейнхильда. Стриженная под мальчишку, раскрасневшаяся и напуганная, но это точно была она.
Ламонт Эккехард побледнел и медленно сполз на каменный пол башни. Альдор подошёл и поднял его, привалив к стене и заставляя смотреть.
— Я обещал, что убью тебя, если твои люди пойдут на штурм — и я выполню это, — прошептал он ему на ухо. — Я мог бы оставить тебя для суда Грегора, но кара, что он изберёт, слишком жестока даже для такого предателя, как ты. Поэтому я оказал тебе последнюю услугу — ты уйдёшь в ад невредимым. Лекарь ещё в начале штурма дал мне яд на случай, если вы одержите верх. Яд выпил ты — вместе с последним вином в замке. Уже начинает действовать, да?
Эккехард кивнул.
— Я привёл тебя сюда потому, что на боль нужно отвечать болью. Ты начал первым. И последнее, что ты почувствуешь перед смертью, будет разочарование и горечь, потому что всё, чего ты добивался, рухнет у тебя на глазах. — Альдор обратил взор на поле битвы. Войско неумолимо приближалось к воротам города, чтобы окончательно расправиться с остатками осаждавших. И вела их Рейнхильда. — Умри же со знанием, что тебя разгромила женщина.
— Теперь главное, чтоб нас не вынесли, — хихикнул раненый, но всё ещё деятельный Юха.
Веззам отстранил его и вышел на усыпанную трупами площадь. Город стонал от последствия пожара, ран и боли. Рассветное солнце окрасило залитую кровью мостовую багрянцем. И лишь сейчас, впервые за ночь, Веззам позволил себе сесть.
— Что, командир, весела была ночка?
— Отстань, Юха. Мы много людей порезали.