А могло многое, поэтому я ничуть не жался, грабя арсенал покойного тайца. Пока я был занят этим делом, надевшая одноразовые перчатки Широсаки довольно проворно обшмонала всё, что можно, так что мы еще и разбогатели на сумму, эквивалентную шести с половиной тысячам долларов. И… поехали домой.
Тогда-то всё и началось. Я немного попетлял по улицам города, пока напарница скучала на соседнем кресле, а затем, задумавшись о своём, легкомысленно ответил на её вдумчивый вопрос, закончили ли мы операцию. Положительно ответил.
…после чего, приговорившая в одно лицо две трети бутыли вискаря кицуне, вошедшая в свою активную жизненную фазу, полезла ко мне целоваться, угрожая, что иначе будет петь песни и светить в окно задницей редким утренним прохожим. Она могла отколоть и не такое, я прекрасно помнил по клубу «Пульс», так что вскоре сидел с девчонкой на коленях, рулил, прищурясь на дорогу сквозь её торчащие волосы, да целовался.
Минут пятнадцать на ходу, а потом еще столько же, остановившись возле отеля. Ну а что? Сам назвал её развратной. И сексуальной. И милой. И девушкой. Мужик назвал — мужик доказывай! Или жопу в окно и песни на всю улицу!
— Я не могу больше… смеяться…! — выдала вампиресса, плачущая в живот судорожно содрогающегося Гритта. В ответ на этот крик души часть постели, содержащей умирающую от стыда японку, взорвалась движением — воздух замолотили её ножки, явно пытаясь выпустить всю накопившуюся эмоциональную энергию. Той было много, потому что чудовищное похмелье вынудило лисицу днем превратиться прямо на кровати, под одеялом, а вместе с выздоровлением полностью пришла и память о прошедшей ночи. Так что мы просыпались под натуральный лисий вой. Возможно, первый в своем роде.
Поглаживая отбрыкавшуюся своё японку, продолжающую лежать с накрытой головой, я милосердно молчал, слушая хрипы и сдавленные стоны от товарищей по команде.
— Русский, ты чудовище… — наконец, простонала вампиресса, принимая сидячее положение, — За что ты так с нами? За что ты так с ней…?
— Да вот понял, еще ночью, когда некая особа с таким увлечением училась целоваться, — продолжал я поглаживать вздрагивающую (а значит живую!) кицуне, — мне показалось, что этот момент Марий с ней не обсудил, когда Юки приносила присягу дружинника.
— В смысле? Не поцеловал, что ли? — хлопнула ресницами улыбающаяся вампиресса, вынуждая лежащего блондина вновь начать содрогаться в спазмах хохота.
— Нет, — подождав, пока лидер отсмеется, серьезно продолжил я, — То, о чем мы трое могли даже не догадаться ей рассказать, — похлопав по одеялу, скрывающему девушку, сказал, — Юки, мы — инквизиторы. Мы не только организация, которая защищает мир от магии, но еще и люди, каждый из которых воспитан и выращен в специальном заведении, в обществе инструкторов и таких же девчонок и пацанов, как и мы. У такого воспитания свои особенности, мы, с точки зрения обычного человека, не совсем нормальные. Стыд, гуманность, общечеловеческие ценности, всё это у нас развито гораздо слабее. Я веду к тому, что только мы, наша команда, наш отдел, определяем, что есть норма, а что — нет. Стыдное, нестыдное, порядочное, непорядочное, доброе, злое. Только мы, впятером . Поэтому Хатсбург вполне живет, цветет и пахнет, блюя мне на ботинки, лазая ко мне в кровать, как к себе домой, либо исполняя стриптиз перед всеми прямо во время пья…