— Это нормально, — улыбнулся Сью, подал девушке кривоватые вёсла и, упираясь босыми ногами в илистое дно, вытолкал судно на глубину, а потом — хоп! — и запрыгнул внутрь. Капсула закачалась:
— И-и-и-и! — взвизгнула Кавальери, получив порцию холодных брызг.
— Ну, поплыли?
И они поплыли, по очереди загребая вёслами воды тихого Дона.
Разогнав дрезину и дождавшись, пока она покатится слегка под горочку, Виньярд сел отдохнуть. Наяривать ручной привод полтора часа кряду — это кого угодно утомит.
— А это что, радио? Какая древность… — восхитилась Кавальери. — А можно я…
Она начала крутить ручки, и вызвала сначала треск и шипение, а потом вдруг прорезался некий звук, подобный мелодичному бою колоколов, и бодрый мужской голос произнёс:
«Игътибар! Мәскәү сөйли! Мәскәү вакыты-уналты сәгать, ноль минут. Бу сәгатькә яңалыклар…»
— Чего — ноль минут? — удивился Сью.
— Говорит Москва! — пояснила Кавальери. — Если я всё правильно поняла.
Виньярд покосился на подругу, но ничего не сказал.
— Что? — принялась зачем-то оправдываться она. — Я и разобрала всего пару слов! Это я разговорник читала из сектора Рашен. Там у басмачей язык похожий, но не такой и другой…
— Не такой и другой? — хмыкнул Виньярд. — Это нормально.
Детки местных станичников не боясь подбегали к самой железнодорожной насыпи и, перекликаясь и размахивая руками, некоторое время преследовали дрезину, а потом отставали. Чернявые, смуглые, со смешанными европеоидно-монголоидными чертами лица, они выдавали невообразимую мешанину из языков, но основой, фундаментом в их наречии был явно язык рашенов. В отличие от того, на котором «говорит Москва».
По радио передавали какую-то бодрую музычку с барабанными ритмами и струнно-смычковыми мотивами, под которую Виньярд снова взялся за рукоять привода. Мимо мелькали зеленеющие молодыми листочками и расцветающие буйным цветом сады, жирные чёрные пашни, белые, мазаные глиной и крытые дранкой хатки. Народ тут носил добротные рубахи, портки и сарафаны из домотканого холста, кожаные сапоги, меховые безрукавки. Крепкие, дебелые — измождёнными эти люди явно не выглядели. Скорее даже наоборот — создавалось впечатление сытой и привольной жизни. Куда там голодранцам Дикого Поля!
Следы пребывания шелта Сью и Алиса увидели километров через пятнадцать. От дюжины телег к бункеру с углём мужчины по цепочке передавали друг другу пыльные чёрные мешки — пополняли запасы. Здесь явно ценили сотрудничество с народом поездов, и всегда были готовы к прибытию очередного каравана — даже если предыдущий ушёл прошлым вечером.