И два города, которые отказались умирать.
У нас есть своя еда , — думал Степан, глядя на огни за окном. — Купол даёт погоду. А теперь есть и свой свет .
Он поставил чашку на подоконник и упёрся ладонями в стекло.
Тридцать лет он жил в этом городе. Видел его нищим, грязным, умирающим. Он видел, как молодёжь уезжает, как закрываются заводы, как гаснут огни в окнах — по одному, по два, пока не останутся только старики и те, кому некуда бежать.
А теперь…
Теперь его город светился в темноте как маяк. Как вызов и обещание.
Мы больше не часть Империи , — понял вдруг Степан, и странно, но… эта мысль не испугала его. Наоборот — согрела изнутри лучше любого чая. — Мы отдельная планета. Планета Воронова .
Он тихо и счастливо засмеялся.
Впервые за долгие дни он чувствовал не страх, а гордость.
Гордость от того, что был мэром этого невозможного, сияющего, упрямого города, который плевал на губернаторов, на Госсовет и на всю Империю разом.
Кассиан
Огромный сборочный цех завода «Эдем» гудел, как исполинский организм, но в центральном секторе, на специально расчищенной площадке, царила напряженная тишина.
Здесь выстроилась первая рота. Сотня лучших.
Ещё неделю назад многие из них считали, что их война закончена навсегда. Они были списанным материалом, людьми с искалеченными судьбами и телами, которых Империя выплюнула на обочину жизни. Сейчаc они обнаженные по пояс, но обновленные и живые стояли ровными шеренгами. На их телах еще алели свежие шрамы после операций Дарины и тускло поблескивал хром биомеханических протезов.
Они ждали. Им обещали «инструменты». Ветераны, привыкшие к скупости интендантов, гадали: что это будет? Списанные со складов бронежилеты? Отремонтированные автоматы? Может быть, старые, но надежные БТРы?
Захаров им ничего не говорил.
Я стоял на металлическом мостике, нависающем над цехом. Он молчал, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за людьми внизу. Рядом, словно каменное изваяние, застыл генерал Захаров.
— Открывай, — негромко произнес я.
Захаров кивнул и коснулся сенсора на планшете.
Внизу, прямо перед замершим строем, вздрогнули металлические контейнеры и с шипением гидравлики их створки начали медленно разъезжаться в стороны. Изнутри вырвались клубы холодного белого пара — система консервации стравливала давление, открывая содержимое.
Когда туман рассеялся, по рядам ветеранов прошел единый, судорожный вздох. Кто-то грязно выругался.
В контейнерах лежало то, о чем они лишь слышали краем уха… «Центурионы».
Это были произведения искусства войны, воплощенные в матовой черной стали. Массивные, хищные силуэты тяжелых экзоскелетов казались чем-то невозможным, словно их привезли из другого мира. Широкие наплечники, способные выдержать прямое попадание автопушки, сложные сочленения сервоприводов, рассчитанные на то, чтобы крошить бетон, и шлемы с узкими, непроницаемыми визорами, за которыми не видно человеческого лица. Рядом, в специальных магнитных стойках, хищно поблескивали «Векторы» — тяжелые рельсовые винтовки, чья мощь заставляла обычное стрелковое оружие казаться детскими игрушками.