Я молча взял вилку. Мсье Жан-Пьер наблюдал за мной, его лицо выражало самодовольное предвкушение. Он, очевидно, ждал, что я сейчас заплачу от нахлынувших чувств.
Я аккуратно подцепил кусочек кожицы и отправил его в рот. Затем зачерпнул немного пены. Я не просто попробовал, а проанализировал структуру, температуру, баланс соли и кислоты. Послевкусие.
Прошла долгая, напряженная минута.
— Ваша «эссенция», мсье, — произнес я наконец, глядя ему прямо в глаза, — имеет вкус разочарования моих родителей, если бы они у меня были.
Ухмылка на его лице застыла.
— П-простите?
— Вы взяли цыпленка, — продолжил я ровным, безэмоциональным голосом, — существо, которое прожило свою короткую, но полную смысла жизнь. Вы убили его, ощипали, зажарили, извлекли из него вкус, а затем… превратили его в воздух. В пену. Вы взяли суть и заменили ее формой. Вы не деконструировали блюдо, вы его аннигилировали. В этой пене нет ни воспоминаний, ни вкуса. Только тщеславие повара, который считает, что он умнее продукта, с которым работает. Слишком много воздуха, слишком мало цыпленка.
Я отложил вилку.
— Это не еда. Это оскорбление. Следующий.
— Но… но критики… — пролепетал он.
— Ваши критики, мсье, очевидно, давно забыли, какова настоящая еда на вкус. Возможно, им стоит попробовать обычную жареную картошку. Иногда это помогает прочистить рецепторы. И мозги.
Лицо Жан-Пьера прошло все стадии от шока и неверия до багровой ярости. Он открыл рот, чтобы возразить, чтобы защитить свое искусство, но, встретившись со мной взглядом, захлопнул его. Он увидел, что я не спорю.
Я выношу вердикт.
Он развернулся и, спотыкаясь, почти выбежал из столовой, сопровождаемый бесстрастным Себастьяном. Униженный. Раздавленный. И это было только начало.
Жан-Пьер выбежал из столовой, бормоча проклятия, а я сделал глоток воды, чтобы очистить рецепторы от вкуса его тщеславия. Себастьян, с лицом бесстрастного палача, тут же убрал тарелку и впустил следующего претендента.
Этот был полной противоположностью предыдущему. Здоровяк, похожий на мясника, с руками-колотушками и громогласным голосом. Он вкатил в столовую сервировочный столик, накрытый серебряным колпаком, и представился как Борис «Бык», великий и ужасный мастер мясных искусств.
— Господин Воронов! — пророкотал он, его голос заставил дрожать бокалы на дальнем столе. — Я не играю в эти ваши пенки и капельки! Я готовлю настоящую еду! Еду для мужчин!
С этими словами он с театральным жестом сорвал колпак. Под ним, на деревянной доске, лежал огромный, дымящийся стейк.
— Мраморная говядина от бычка породы «Горный Великан»! — провозгласил он. — Этот бычок, господин, не знал забот. Он пил родниковую воду, слушал классическую музыку и пасся на альпийских лугах. Его жизнь была поэмой! А я, как великий художник, лишь поставил в этой поэме финальную точку!