— Белояр?
— Теперь это не моё имя.
— А какое твоё?
— У нас его нет, — в голосе бывшего Белояра сквозила непередаваемая и нечеловеческая тоска. — Уходи, или потеряешь и имя, и себя. А лесу нельзя без лешего…
— Этому тоже?
— Любому.
— Тогда…
— Прочь! — взревел вдруг бывший Белояр, но теперь уже в его голосе звучало с дюжину других. Какие-то были печальны, а какие-то бесились от ярости.
— Белояр! — позвал я. — Белояр!
Но леший не ответил. Вместо этого Чёрный лес загудел, его ветви затряслись, будто в предсмертных судорогах, и над ними начала закручиваться воронка из гнилых листьев. Она росла, все больше напоминая настоящий смерч. Он без разбору всасывал в себя отравленных скверной зверей и птиц. Их мысли обрывались где-то внутри безостановочной кружащейся чёрной листвы.
Разрастающийся смерч двинулся в мою сторону. Потоки ветра изменились, и теперь не помогали мне, а мешали. Я понял, что сейчас промедление подобно смерти, и, что было сил, полетел к ближайшей опушке.
Посланники Чёрного леса почти настигли меня, когда под крылом исчезла бурая жижа и появилась серебристая гладь воды. В спину мне неслись яростные вопли ворон и гортанный рёв неизвестно кого, но всё это осталось позади. Пролетев ещё немного, я миновал реку, добрался до соседнего с Чёрным леса, после чего почти упал на первую же попавшуюся полянку абсолютно без сил.
Не знаю, сколько приходил бы в себя, если бы не связь с природой. Даже чужой лес поддерживал и питал лешего. Его сила поднималась от корней вековых деревьев, пронизывала землю, и плотной травой касалась моего тела. С каждым вдохом моё сердце билось всё ровнее, в голове прояснялось, а в мышцы возвращалась былая бодрость.
Некоторое время полежав на сырой земле и посмотрев на чистое небо, я сел и огляделся. Лес, почти такой же, как и мой, но чем-то неуловимо отличавшийся. Обычный человек точно не увидел бы ничего такого, но я быстро понял, что не так. Птицы пели тихо, словно боялись кого-то разбудить. Звери ступали осторожно и не подходили к опушке, граничившей с рекой, разделявшей два леса. В шелесте листвы слышалась тревога, а ветер, когда дул с Чёрного леса, нёс не свежесть, а запах сырости, затхлости и разложения. Сладковатый и противный, он неприятно щекотал ноздри, заставляя меня то и дело недовольно фыркать, словно старый ворчливый медведь, которому после спячки всё не так.
Слушая лес и его обитателей, я вдруг ощутил на затылке чей-то пытливый и внимательный взгляд. Потревоженные недавними преследователями нервы подвели, и я резко развернулся, одновременно превращаясь в огромного медведя и ища глазами незримого врага.