Я открыл глаза ровно без одной минуты семь. Потянулся к телефону, будильник на нем успел издать только один короткий звук. Смахнул будильник пальцем, спустил босые ноги на прохладный линолеум. В квартире стояла утренняя тишина, только за стеной сосед дядя Коля громко закашлялся.
На кухне щелкнул кнопкой электрического чайника. Достал из старенького холодильника пачку творога, пластиковую банку густой сметаны. Вывалил творог в глубокую тарелку, залил белой массой, нарезал сверху банан толстыми ровными кружочками. Чай заварил не сильно, уже в любимой кружке с отбитой эмалью на самом краешке. Ел молча, глядя в окно на серый пустой двор. Голова была ясная, утренняя заторможенность полностью отсутствовала.
Пошел в ванную, включил свет, пустил холодную воду. Ополоснул лицо, поднял голову, посмотрел в зеркало над раковиной. Из амальгамы на меня смотрел Геннадий Петров. Синяки под глазами сошли полностью. Линия плеч выровнялась, стала жестче, ушла та сутулость уставшего таксиста. Дряблый живот пропал, сменившись нормальным мышечным корсетом. Я провел ладонью по подбородку, ощутив жесткую щетину. Тело Гены адаптировалось к моим внутренним настройкам. Оно окончательно стало моим телом. Я вытер лицо махровым полотенцем, повесил его на металлический крючок.
Вышел в подъезд, спустился по шершавым бетонным ступеням. На улице стоял густой холодный туман. У черного Ленд Крузера стоял Виталик в расстегнутой куртке. Капот тяжелого внедорожника был поднят. Сосед курил, смотрел на аккумулятор, сплевывал прямо на мокрый асфальт. Увидев меня, он коротко махнул рукой.
— Здорова, Гена. Подкинешь до автовокзала?
— Привет. подкину. Что, аккумулятор сдох?
— Сдох, зараза. Забыл габариты выключить, он за ночь всю емкость высосал под ноль.
Мы сели в прогретую Киа.
Ехали молча. Я лениво рулил по утренним улицам, Виталик смотрел в боковое стекло. Пять минут в салоне висела полная тишина, играло только тихое утреннее радио. Интерфейс дремал, выдавая лишь блеклый серый фон бытовой утренней скуки. Затем фон начал меняться. От Виталика пошла светлая голубая волна. Лазурная хрупкая искренность с примесью глубокого синего сапфира. На языке появился вкус прохладной воды с легким оттенком сухого табака.
— Слушай, Гена, — вдруг сказал Виталик глухим голосом. — Дашка мне тут открытку подарила. На двадцать третье февраля.
Я бросил на него быстрый взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги.
— Отличный подарок.
— Ага. Она сама нарисовала. Танк там, красные звезды, солнце, подписала с обратной стороны. — Виталик потер подбородок широкой грубой ладонью. — Она мне сроду ничего такого не дарила. А тут заморочилась, сидела с фломастерами, старалась.