Хотя где-то на дне всё равно сидела вчерашняя заноза. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок. Перепроверяет мою легенду через Люду. Иван не дурак, складывает мозаику, и пока — пока — мозаика складывается так, как мне надо. Но он копает. И копает в сторону Дубков.
Ладно. Не здесь и не сейчас. Сейчас тут петухи и туман.
— Максимка! — донеслось с крыльца. — Чего на холоде стоишь, простудишься. Иди, я оладий намешала.
Я обернулся. Бабушка стояла в дверях, в платочке, в наброшенной шали, маленькая и тёплая, и махала мне рукой.
— Иду, бабуль. — Подойдя чуть ближе, тихонько добавил. — Бабуль, ты громко то так не кричи меня Максимом…
Она кивнула и, улыбнувшись, сделала пантомиму закрытия губ на молнию.
Оладьи были пышные, толстенькие, с яблоком внутри. Я умял штук восемь, запил молоком, и тело Гены довольно заурчало, как Маркиз.
— Ну куда столько положила, — ворчал я для виду. — Лопну же.
— Не лопнешь. Тебе ехать. Дорога долгая, пока то да сё.
Пока я ел, она собирала мне с собой. Двигалась по кухне споро, несмотря на годы, доставала, заворачивала, укладывала. Банку малинового варенья — своего, не Людиного. Пирожки в чистую тряпицу, ещё тёплые. Мешочек сушёных яблок.
— Это в машине погрызёшь, заместо конфет. Полезнее.
— Бабуль, я ж не за тридевять земель. Час всего ехать.
— Час — это тоже много. — Она сунула свёрток мне в руки тоном, не предполагающим возражений. — Знаю я вас, мужиков. До дому доедешь голодный как волк, а в холодильнике мышь повесилась. Без поваров своих прошлых живешь, поди, сейчас и приготовить нормальную еду некому.
Спорить было бесполезно и, если честно, не хотелось. Я взял.
Мы вышли на крыльцо. Я поставил гостинцы на сиденье «Киа», вернулся. Бабушка стояла на верхней ступеньке, придерживая шаль на груди, и смотрела на меня снизу вверх, цепко и запоминающе.
— Ну. — Я обнял её.
Она была совсем лёгкая, едва доставала мне до груди. Я наклонился, поцеловал её в макушку, в тёплый платочек, от которого пахло печным дымом и какими-то её травами.
— Я скоро приеду, бабуль. Правда. Теперь чаще буду.
— Приезжай, родной. — Она вцепилась пальцами мне в рукав, потом отпустила. — И девушку свою привози. Хочу глянуть, кто там тебя такого охомутал.
— Привезу. Обещаю.
Маркиз сидел на нижней ступеньке и наблюдал за расставанием с видом существа, которому всё это глубоко безразлично. Я присел, потрепал его за рыжее ухо. Кот милостиво стерпел, даже подставил башку, но потом, для порядка, цапнул меня за палец — не больно, так, обозначить, кто тут главный.
— И тебе не хворать, ваше величество.