Мы стояли так минуту. Потом она отстранилась, вытерла глаза уголком платка, и лицо у неё стало строгое, деловое.
— Так. — Она ткнула меня сухим пальцем в грудь. — Слушай сюда. Про это — никому. Ни одной живой душе. Ни бабам твоим, ни мужикам, ни попу, никому. Знаем двое — ты да я. Понял?
— Понял, бабуль, понял. Сам хотел об этом просить тебя.
— То-то. — Она кивнула, потом смягчилась, погладила меня по щеке шершавой ладонью. — И не надо мне такое говорить, дурачок. Я и так знаю что такое знать никому нельзя. — Она усмехнулась сквозь слёзы. — Мне сказал — спасибо. Легче теперь. А то всё гадала, гадала. Думала — спятила.
— Не спятила ты, бабуль. Самая умная из всех, кого я знаю.
— Ну будет, будет подлизываться. — Она махнула рукой, но я видел — золото её ауры пело. — Садись, чай допивай. С вареньем. И спать. Тебе завтра в свой Серпухов ехать, к бабам. Надеюсь не та твоя Марго, вертихвостка, что с козою селфи эти ваши делала?
— Не, бабуль, не она. Она, кстати, меня, того прежнего, как раз и убила.
Бабушка ахнула и перекрестилась.
— Другая у меня девушка, говорил же — хорошая. Обязательно с ней познакомлю.
Она кивнула и села. Я тоже сел. Взял чашку. И впервые за всё время в этом теле почувствовал, что хоть один человек в целом мире знает, кто я на самом деле. Не Гена. Не Макс. А вот этот вот непонятный сплав двоих — и любит его таким, какой есть.
— Спасибо, бабуль, — сказал я тихо.
— Пей чай, — ответила она. И украдкой, думая, что я не вижу, ещё раз вытерла глаза.
Но я видел.
Чай мы так и не допили. Точнее, допили, но по третьему разу, потому что разговор затянулся за полночь, и бабушка несколько раз грела чайник, гремела им на плите, отмахивалась от моих попыток встать и сделать самому.
— Сиди, Максимушка. Дай уж побыть бабкой.
Она впервые назвала меня так в открытую, без оговорок, без испуганного «Геночка» вдогонку. И от этого простого слова у меня внутри что-то отпустило, как будто несколько месяцев я держал на плече тяжеленный шкаф, а теперь его наконец сняли.
— Бабуль. — Я обхватил горячую чашку, поставил обратно, не зная, куда деть руки. — Ты не представляешь, как для меня это важно. Вот это вот всё. Что хоть кто-то знает.
— Почему ж не представляю. — Она глянула на меня поверх чашки, и взгляд был ясный, без всякой старушечьей мути. — Заперт в чужой жизни, а поговорить и не с кем. Я-то всю жизнь одна вековала, знаю, каково это. Когда внутри одно, а наружу другое.
— Именно, бабуль. Один в один. — Я усмехнулся. — А теперь вот могу. С тобой могу. И поговорить, и повспоминать.