Мы выскочили на сцену.
Свет мгновенно ослепил, на секунду полностью дезориентировав в пространстве. Ядовито-синие и багровые прожекторы безжалостно резали темноту, выхватывая из плотного полумрака сотни поднятых рук, потных лиц и блестящих от алкоголя глаз. Девчонки сразу разошлись в стороны, их силуэты плавно задвигались в такт тяжелому, вязкому биту. Они были моей опорой, моей рамкой, красивым фоном. Но всё внимание в этом зале сейчас должно было принадлежать только мне.
И это возбуждало и пугало одновременно.
Я сделала глубокий вдох и шагнула к шесту.
Я обхватила пилон ладонью.
Холодный металл мгновенно остудил пальцы.
Хорошо.
Мне нужен был этот холод – он отрезвил, заставив каждую мышцу тела натянуться, словно струна.
Первый шаг – медленный, будто ленивый. Второй – уже в бит. Бедро скользнуло в сторону, волосы хлестнули по плечам, и зал отозвался свистом. Я поймала ритм, как ловят чужое дыхание в темноте, – осторожно, жадно, с пугающим удовольствием.
Колено кольнуло болью. Но я только улыбнулась шире.
Сегодня я не упаду. Только не сегодня.
Медленный, тягучий прогиб в пояснице, резкий взмах рыжих кудрей, рассыпавшихся по плечам, и тело само, без участия разума, вспомнило сотни часов изнуряющих, порой болезненных тренировок. Я закружилась, отдавая всю себя безумному ритму. Музыка словно текла по моим венам вместо крови – горячая, пульсирующая, дикая. Шаг, поворот, легкий толчок – и полет. Сила притяжения на эти десять минут просто перестала для меня существовать.
Я скользила по пилону вверх и вниз, чувствуя себя дикой кошкой, которую впервые в жизни отпустили с поводка.
Скандирование толпы, свист и крики подстегивали изнутри, заставляя двигаться быстрее, резче, откровеннее, на грани дозволенного. Каждое соприкосновение кожи с металлом рождало обжигающий жар, который волнами расходился по телу, концентрируясь где-то внизу живота в сладкое, томящее предвкушение.
И вдруг музыка будто провалилась.
Нет, колонки по-прежнему били в грудь, толпа ревела, девчонки двигались по краям сцены, но для меня всё на миг зазвучало глуше, как будто доносилось из-под воды.
Я не сразу поняла почему.
Просто кожа на запястье похолодела. Там, где в детстве Макс однажды укусил мою руку слишком сильно. Так, что бледный шрам до сих пор напоминал о том случае.
Я подняла глаза.
Прямо перед сценой, у самого ограждения VIP-зоны, стоял мужчина.
Он не танцевал. Не орал вместе со всеми. Он просто стоял, небрежно засунув руки в карманы темных брюк, и среди этой беснующейся, пьяной, потной массы казался абсолютно инородным, чужеродным телом.