— Это не моя девушка! — рявкнул я, непроизвольно вырывая руку. Мой сорванный, хриплый голос гулким эхом отскочил от стерильных кафельных стен.
Врач даже не вздрогнула, привыкшая к истерикам в этом месте. Она только понимающе кивнула на синий пластиковый стул у стены:
— Девушка или нет, но вам нужно прийти в себя. Садитесь, иначе мне придется вызывать охрану.
Я тяжело, как мешок с песком, опустился на жесткий пластик. Она оказалась чертовски права. Мне действительно нужно было затормозить, хотя бы на пару минут выключить этот кровавый калейдоскоп в голове, чтобы просто сообразить, что, блядь, делать дальше. Я покорно выпил из мензурки предложенные капли, от которых во рту остался тошнотворный вкус ментола и спирта, зашел в тесный больничный туалет и долго, остервенело отмывал с дрожащих рук чужую, липкую кровь под струей ледяной воды.
Смотря на свое бледное, осунувшееся отражение с разбитой, кровоточащей скулой в зеркале, я вдруг с пугающей ясностью осознал одну простую вещь: я не вывезу это один. Убийство, задержание, полиция, мертвый Череп, Макс в наручниках, изнасилованная Кристина и обиженная Злата… Это был не мой уровень. Это не школьные разборки за гаражами. И сейчас, как никогда в своей жизни, мне была нужна реальная помощь человека, которого я ненавидел всеми фибрами души последние месяцы. Человека, у которого были связи и влияние.
Скрипя зубами, переступая через свою гордость и обиды, я достал телефон и набрал номер отца. Он ответил сразу же, после первого гудка, будто сидел на краю кровати с телефоном в руке.
— Егор?
— Злата дома? — сухо, без прелюдий спросил я, переходя сразу к делу.
— Нет. Утром… утром был тяжелый скандал, я… я выгнал Наталью. Окончательно. Злата видела эту безобразную сцену, а потом почти сразу уехала к подружке, к Лейле. Егор, что у тебя за голос? Где ты? Что случилось? — в его интонации сквозила неприкрытая, настоящая отцовская тревога, от которой у меня защемило в груди.
Я закрыл глаза, прислонившись затылком к холодной кафельной стене. Вся моя напускная бравада, вся ненависть и обида вдруг сдулись, как проколотый шарик, оставив после себя только дикую, сосущую пустоту и усталость.
— Пап… — это короткое слово само сорвалось с губ, впервые за долгое, очень долгое время. Ни презрительное «батя», ни холодное «отец». Папа. — Мне очень нужна твоя помощь. Прямо сейчас. Я реально не справляюсь. Тут полный пиздец.
На том конце повисла секундная тишина, а потом я услышал, как он тяжело, прерывисто, с каким-то огромным облегчением выдохнул.