— Я Николаев, господин сержант.
— Львов, Николаев… башка от вас кругом.
Не знаю, откуда вытащили этого Баранова, но сержант явно не испытывал ни малейшего пиетета перед высокородными завтрашними курсантами. И мне это нравилось. Напомнил он мне одного из наших орденских. Тоже неодаренный, тоже на много лет застрял на аналогичной сержантской должности… Увы, погиб, когда прямо в здании Ордена открылось сильнейшее Искажение. Схватил такую дозу, что лекари просто не успели даже подбежать — бедолагу почти что развоплотило.
— Группа ноль-один «Э», значит… На ближайший год это будет вашей спаленкой, — ухмыльнулся Баранов и распахнул перед нами дверь.
Мы оказались на пороге помещения примерно пять на семь метров. Двухъярусные кровати перемежались тумбочками. На некоторых местах уже расположились прибывшие раньше. Юсупов явно успел избавиться от окурка и открыл окна настежь — проветрить.
Но Баранов принюхался.
— Кто курил⁈
Юсупов, худой Безбородко, тихоня Уваров и еще несколько парней замерли, уставившись на сержанта.
— Я спрашиваю, кто курил? Отвечать!
Дело пахло керосином. Лева аж немного съежился за моей спиной от столь проникновенного баса. Но Юсупов, казалось, нисколько не смутился. Феликс шагнул вперед.
— Я курил, господин сержант. Не видел в правилах, что это запрещено. Если я ошибся, нижайше прошу прощения.
Баранов то ли удивился такой наглости, то ли все-таки запомнил, что перед ним был не просто князь, а единственный наследник мужского пола рода Юсуповых.
— Курить — только в чайной, — пробасил он. — Почую снова — поставлю мыть душевые вне очереди.
— Не повторится, господин сержант, — с улыбкой кивнул Юсупов. — Приношу извинения.
Я как-то размышлял, отчего же Юсупов — создание, казавшееся мне практически нежизнеспособным — все же выжил и имел все шансы даже пережить учебу. Взглянешь на него на балу — ну типичный, как это принято говорить у купцов, «мажорчик». Балы, рестораны, портные и все прочее, что не имело никакого значения здесь, в Корпусе.
А потом я понял. Феликс при всем его высоком происхождении в общении оказался предельно открытым и честным. Он любил весь мир и был уверен, что весь мир также любит его. Ему в его положении не были нужны ни интриги, ни борьба за влияние — все это у него и так было в кармане. Не нужно никому ничего доказывать. И потому Феликс Феликсович мог позволить себе просто быть собой, ничего не страшась.
Мне приходилось рвать жилы, чтобы вывести семью на новый уровень. Кузен Андрей рвал задницу на Андреевский же флаг, чтобы угодить великому князю и стать достойным преемником. Даже Лева хоть и храбрился, но заметно переживал, боясь сесть в лужу в новой обстановке. А Феликс просто был Феликсом. И получал от этого удовольствие.