— Пожалуйста, ничего не трогайте, — предупредил меня камергер. — Пройдёмте в гардеробную.
Я кивнула и пошла было за ним, но остановилась, взглянув на огромный портрет, который висел над камином. И это было вовсе не изображение самой вдовствующей императрицы, как можно было бы представить, оказавшись в её комнате. В роскошной золочёной раме, возвышаясь надо всем, что находилось внизу, красовался нарисованный чьей-то довольно умелой кистью Сенеон Тирголин. Он в пышном императорском облачении стоял на фоне типичных охотничьих угодий. Обнажённый меч в его руке упирался остриём в землю, а такой же наточенный взгляд буравил мой лоб. Очень натуралистично!
Даже так он словно гипнотизировал, заманивал в ловушку, откуда не сбежать. Скольких девушек он успел сломать, искалечить, прежде чем его настигла так называемая карма? Страшно было подумать. И, признаться, сейчас я отчасти гордилась тем, что именно на мне всё это закончилось.
Наверное, я слишком глубоко погрузилась в свои мысли, словно тяжёлые свинцовые шары перекатывая в них ненависть к этому мужчине, которого близко так и не успела узнать.
— Принцесса… — осторожно окликнул меня Харгон. — Всё в порядке?
— Да, — ответила я тихо и добавила: — Браах де вуррас.
Вновь с языка сорвались эти странно выстроенные слова, похожие на боевой клич каких-нибудь варваров. Они всплыли в памяти незаметно, призванные пламенем гнева, который нарастал во мне тем сильнее, чем дольше я смотрела на портрет Сенеона. И это можно было бы счесть за обычное ругательство, но его эффект оказался неожиданным. Прямо в центре картины внезапно образовалась тлеющая брешь. В воздухе запахло палёным холстом.
— Что вы делаете? — испугался камергер. Но ничего с уничтожением портрета поделать не смог.
Дыра разрасталась из груди Сенеона, уничтожая и его блестящий доспех, и регалии, которыми он был увешан, словно папуас — бусами. Мне хотелось стереть его начисто, чтобы не осталось ни одного изображения по всему дворцу. И уж тем более — этого алтаря, который устроила тут скорбящая мать-императрица.
Но когда от туловища и лица Сенеона не осталось ничего, я остановилась. Хватит! Так портрет выглядит даже комичнее: ничто на пафосно расставленных ногах. Пустое место, за которым лишь слегка облупленная каменная стена без души. Очень символично!
— Это был любимый потрет виэссы Тирголин, — обречённо простонал Харгон. — Когда она это увидит, очень расстроится.
— Если это был её любимый портрет, почему она тогда не забрала его с собой? — я пожала плечами и наконец прошла мимо уничтоженной картины.