— О, мистика и ужасы! Надеюсь, главный герой не твоя копия? Двоих не выдержу.
Я посмотрел на синеющее небо. Уже маловато света для писанины, скоро начнёт темнеть. Ну, так какого чёрта? Пусть почитает, оценит свежим взглядом, глядишь, вынесу что-нибудь конструктивное.
— Ладно, знакомься, — милостиво разрешил я.
Она устроилась на скамье напротив, скрестив ноги, и начала читать черновой текст вслух, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.
«…Страшно! В ущелье Веселого Духа, где некогда звучали нервные смешки не теряющих надежды старателей, сейчас царила мёртвая тишина» …
— «Нервные смешки»? Серьёзно, Макс? Это же не смешки, а истерика. Золотоискатели — народ грубый. Они бы скорее матерились, чем хихикали.
— Поэтическая вольность, Екатерина Матвеевна, — ответствовал я. — Не всем же писать про мат и грязные сапоги.
— Макс, ты пишешь для барышень? Тогда добавь в текст вампира! Или оборотня. Сейчас это модно.
— Это всегда модно, — поправил я.
Хмыкнув, она продолжила, подчеркивая каждую метафору едким смешком.
«…Люди отсюда ушли, унося с собой отчаяние и нервное истощение. Горный ручей, когда-то полный жизни, струился медленно, словно ощущая гнетущую атмосферу и пустоту вокруг. На берегу, среди мрачных деревьев, лежал разбитый ударом о камни промывочный лоток, обросший густым синим мхом…»
Селезнёва не выдержала:
— «Мрачные деревья»… Ну-ну. Макс, ты хоть раз видел мрачное дерево? Вот эта олива — она мрачная или развесёлая? Нет, она просто старая! И лоток «обросший мхом» — у тебя в книге тропики? В горах мох как-то поскромней выглядит.
— Не нуди. Может, Весёлый дух его специально таким вырастил, для антуража.
Она фыркнула, но уголки губ дрогнули.
«…Рядом валялся отполированный водой и песком человеческий череп, — пугающее напоминание о том, что люди искали и находили в этих краях не только золото, но и свою судьбу. Сколько старателей остались здесь навсегда? Могильный крест на пригорке, покосившийся от времени, выглядел особенно зловеще… Облака цеплялись за вершины, нависали низко, словно предвещая беду. Вечернее освещение придавало всему окружающему мистическую жуть; тени деревьев казались длиннее и темнее, а ветер шептал что-то неразборчивое, словно призывал к себе…»
— Зловеще? Покосившийся крест — это грустно, Максим. Это про тоску и oblivion, фатальное забвение. Зловеще — это когда из-под креста торчит бедренная кость. Или… — Она резко наклонилась вперед, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. — Или когда крест вдруг падает и бац! Придавливает героя! А вот череп — это всегда хорошо, читатель такое любит, — со знанием дела добавила она. — Но прекращай шептаться с ветрами!