— Пульс сто двадцать, слабый. Температура под сорок, — доложил Михеев, измеряя давление. — Картина ясная. Гнойный аппендицит, возможно прободение. Шансов мало, Евгений Александрович.
— Шанс есть всегда, пока человек дышит, — отрезал я. — Готовьте наркоз. Эфир. Срочно брить живот! Я — мыться! Быстро!
В этот момент в операционную вошла княжна Гедройц. Она тоже была уже в белом халате, волосы убраны под косынку. Папироса, разумеется, отсутствовала. Лицо ее было сосредоточенным и деловым. Она бросила короткий взгляд на больного, на показатели, которые ей сообщил Михеев.
— Тут и правда, перитонит, — констатировала она спокойным, ровным голосом. — Давно началось?
— Говорит, третий день живот болел, терпел. Сегодня утром сознание потерял в строю, — ответил Лихницкий.
— Классика, — кивнула Гедройц. — Время дорого. Что стоим? Оперировать надо.
Ее спокойствие и профессиональная оценка ситуации произвели на меня впечатление. Никакой паники и суеты.
— Вера Игнатьевна, — обратился я к ней. — Не откажетесь ассистировать? Ваш опыт был бы неоценим.
Она чуть приподняла бровь. Возможно, ожидала другого предложения — наблюдать со стороны или заниматься чем-то менее ответственным. Но ответила без паузы:
— Почту за честь, князь. Готова. Вы тоже идете мыться?
— Хочу сразу предупредить — у нас в операционной князей нет. По титулу обращаться запрещено.
— Я поняла, — кивнула Гедройц. — Вы правы, Евгений Александрович, здесь только хирурги.
В операционную мы вернулись вместе, встали по обе стороны стола. Солдат уже был под наркозом, его дыхание выровнялось под действием эфира.
— Начнём, помолясь, — сказал я, глянув на Веру Игнатьевну.
Иконы в углу не было, так что просто постояли молча, и я поднял скальпель. Гедройц на ритуал никак не реагировала, наверное, успела привыкнуть, что у каждого врача свои предрассудки, и в это лучше не лезть.
— Тотальная срединная лапаротомия, — проговорил я скорее для Лихницкого, который стоял напротив с крючками. — Кожу, подкожную клетчатку… Апоневроз…
Руки работали привычно, уверенно. Но я чувствовал на себе внимательный взгляд Гедройц. Она стояла напротив, держа зажим и тампон, готовая в любой момент осушить рану или подать инструмент.
Я сделал надрез по белой линии живота, от мечевидного отростка до лона. Кожа плотная, режется с усилием. Брюшина вздута, гиперемирована. Я осторожно вскрыл её, и всплеск гноя, тугой, едкий, брызнул прямо на пеленки, которыми обложили операционное поле.
— Ну вот и получите, — пробормотала Вера Игнатьевна. — Вся правая подвздошная затоплена.