— Жди, пока он пробудится сам, тогда и общайся с ним, сколько он пожелает. Точнее — сколько соизволит позволить он. А я не допущу тебя до зала с Гуань-ди, что бы ты не говорил, какие бы не приводил аргументы. Ты говорил о свежем взгляде на развитие? Говорил, что медитация рядом с Гуань-ди что-то прояснит для тебя? А меня вот устраивает и твои сегодняшние успехи. Главное — начни уже наконец работать!
Я кивнул, не пытаясь скрыть разочарования:
— Ладно. Я понял. Но как по мне, ваша осторожность… чрезмерна. Настолько чрезмерна, что граничит с чем-то куда более порицаемым.
Развернувшись, я направился к выходу.
Самое неприятное, что я даже телепортироваться или пробраться в зал с помощью плаща теней не смогу. Все техники с меня смоет, как смыло телепортационную метку со стены храмового коридора. Поток божественной силы настолько мощный, что вряд ли здесь и жрецы смогут создавать техники без усилий.
Прошло чуть больше суток с той беседы в храме. Я снова вернулся в цех. Целители как раз должны были закончить лечить первых семерых практиков, и я не мог не предложить им то, что предложить собирался.
Успел я вовремя — спустя десять минут после моего прихода из ворот цеха, медленно, словно тени, принялись выходить истощенные люди. Шли они нестройно, ковыляя, опираясь друг на друга и на стены. В глазах — неверие в то, что им удалось выбраться.
Это уже не были те оборванные, замученные люди, которых я видел в подвалах вчера. Их вымыли, переодели в простую, но чистую холщовую одежду, накормили и подлечили то, что подлечить смогли быстро. Но смыть следы пыток с их духовных тел было куда сложнее — каждого из них первым делом напоили карательным эликсиром. Их дух был похож на разбитый сосуд с отсутствующими осколками.
Я стоял у каменного столба, прислонившись к прохладной поверхности, и смотрел за несчастными. Точнее, за одним из них, кого не узнал и не разглядел вчера.
Рик-целитель. Тот самый, что когда-то, кажется, в другой жизни, лечил меня, избитого, за золотую монету.
Тогда он был высокомерен и жесток, тогда чувствовал себя хозяином жизни.
Теперь же его согнуло и перекрутило, словно пластилиновую фигурку руками жестокого ребенка. Лицо, изрезанное новыми морщинами и шрамами, было бледным и опустошенным. Но когда его взгляд, блуждающий и невидящий, скользнул по мне и на миг зацепился, в глубине карих глаз мелькнула искорка. Не узнавания, нет — скорее, смутной попытки что-то припомнить сквозь давно поселившийся в голове туман.
Я оттолкнулся от столба и сделал несколько шагов ему навстречу. Остальные практики замерли, будто испугавшись моего движения.