— Но, Ежи! — продолжил он с отчаянием, — Я даже не знаю, какие бумаги они ищут! Я тогда… я тогда сильно пьяный был, потому что, понимаешь, Малгожата, она такая… а какие у неё глаза! В общем, много всего наговорил. Очень!
— А потом, — вздохнул Якуб, — ещё! Не пьяный уже, а так… сдуру. Просто вопросы задавали, понимаешь? А я и не думал тогда, я… Я виноват, Ежи!
Из дальнейших объяснений попаданец уяснил, что Якуб говорил много и охотно, и вспомнить, кому и что он говорил, хвастаясь своими и чужими планами, связями, возможностями и героическим прошлым, да всё это вперемешку со словами о свободе Польши, необходимостью вооружённого восстания и Революции. Ничего, впрочем, нового…
… просто сейчас карты легли неудачно для попаданца, и, кажется, пустые, в общем, разговоры, кто-то воспринял всерьёз!
Бумаги, которые, по мнению Шимански, ищут русские офицеры, это какие надо бумаги…
Во всяком случае, Якуб, потея, признался, что он упоминал и некие списки восставших, и компрометирующие документы на тех, кто сейчас при власти, и… в общем, упоминал он, кажется, решительно все варианты!
— … а офицеры, Ежи, — торопливо говорит Якуб, переводя взгляд с попаданца на подсевшего к ним Матеуша, и обратно, — они непонятные какие-то!
— Здесь, в Париже, сейчас сам чёрт не разберёт, — озабоченно подтвердил Матеуш, — Есть доверенные лица Нессельроде или Горчакова, а может, кого-то из Великих князей. Есть случайные люди, приехавшие в Париж, желая надувать потом щёки и туманно хвастаться причастностью, а есть авантюристы, и понять, кто есть кто, решительно невозможно!
— Сейчас в Париже прямо-таки дьявольский клубок, — согласился с ним попаданец, усмехаясь несколько натужно. Проблема… он ведь, чёрт подери, не знает, кто против него играет!
Одно дело — люди из дипломатического корпуса, другое — какие-нибудь предтечи «Священной дружины», другое — офицеры, которые каким-то образом были замешаны в делах четвертьвековой давности, и сейчас опасающиеся огласки. А ведь есть и другие!
У каждой из групп свои особенности, свои правила игры, свой негласный этикет, и, зная их, можно хоть как-то предсказывать логику событий. Но здесь⁈ Нет, решительно невозможно, если только не стать параноиком, подозревая всех и вся и не выходя на улицу.
Чувствуя себя несколько разгорячённым, он вышел проветрится, полагая, что чуточку в стороне от шума, от взвизгов проституток и взрывов хохота, от музыки и клубов табачного дыма быстрее придёт в себя. Быстро глянув по сторонам, кривовато усмехнулся.
— Аве, паранойя! — сказал он неведомо кому, приваливаясь спиной к дереву и достав из портсигара папироску и бездумно разминая её пальцами.