Некогда мне было следовать обычной, натоптанной тропой — я, как тот альпинист из песни Владимира Семёныча, постоянно выбирал трудный путь, лишь бы побыстрее доказать Великую Теорему Ферма.
«Зато напрямик!» — мои губы сложились-таки в беглую усмешку.
— Андрюх! — через парту перевесился Лёня Мальво, загодя строя брови в жалостливом стиле Пьеро. — Займи рубль, а? Ей-богу, отдам! Маманька обещала четвертную выслать. Ну и я, как только, так сразу… Аллах свидетель!
— Не кощунствуй, сын мой, — ответствовал я, сурово окая, и сунул страждущему тусклую «юбилейную» монету с профилем Ильича.
— Благодарствуем! — расплылся одногруппник.
Бросив в сумку конспект, я спустился с высот мысли и духа в вестибюльную юдоль — и улыбнулся, приметив светленькую, кудрявую Лену Штерн за широкими входными дверями. Эротично зажав портфель между ног, девушка пристраивала исписанный листочек, сложенный вчетверо.
Милый факультетский обычай — оставлять друг другу записки в щелях застеклённых створок. Правда, лет десять назад в вестибюле повесили настенный шкафчик — солидную алфавитную почту, но, всё равно, совать послание в щёлку куда романтичней.
«Хм… Может… А вдруг?» — промелькнули в голове обрывки мыслей.
Замешкавшись, я неуверенно пошарил в ячейке на букву «С», и вытащил-таки письмо-треугольник. «А. Соколову» — было выведено красивым Ясиным почерком. Шариковая ручка отписала коротко, но ёмко:
‘Дюш, мама меня просила отдать в ремонт кофейный столик. Я нашла краснодеревщика, он всё сделал и даже сам привез на матмех. Поможешь дотащить до дому?
Яся’
— Дюш! — послышался высокий, звонкий девичий голос, словно озвучивавший записку. — Получил?
Мгновенно смять письмо за спиной… Незаметно сунуть бумажку в карман пиджака…
— Конечно! — кинул я улыбку подбегавшей Ясмине. — А где… этот… «чиппендейл»?
— Ой, да какой там «чиппендейл»! — жизнерадостно отмахнулась девушка, тут же вздёргивая носик, чтоб поважничать: — Но тоже, знаешь, не что попало — стиль «Жакоб»! Гамбсовский столик.
— Как те двенадцать стульчиков? — подмигнул я.
— Точно! — хихикнула Яся. — Пошли, я его в гардеробе оставила.
— Ай-яй-яй… — поцокал я языком, изображая укоризну. — Какое легкомыслие! Сопрут же.
— Ты что⁈ — легко рассмеялась Ясмина. — Это же матмех!
— Ага… Знаем мы их, — забрюзжал я. — Вон, как на тебя зыркают! Всё стройные ножки измеряют, м-математики… — и похвалился, блаженно жмурясь вслед приятному воспоминанию: — А я знаю, какая у них длина — от ушек, плюс-минус бесконечность!
Девушка вдруг замерла, и меня кольнула тревога — не наболтал ли чего лишнего? А Яся прижалась легонько и чмокнула меня в уголок губ, выдыхая: