Стоявший в первых рядах здоровенный дюжий мужик с саблей на боку, по виду из обедневших дворян или боевых холопов (что одно и то же) сняв шапку, низко поклонился Дмитрию.
— Благодарствую тебя, вьюнош, за вразумляющие и поучающие речи, — пробасил он, — а то наши бояре горазды токмо лаяться, да обещаться дать в морду, ежели что не так. Скажи нам свое имя, чтобы могли мы возносить за тебя благодарственные молитвы.
— Не я вразумлял и поучал вас, люди, а Тот, Кто выше меня, выше вас и выше всех, — ответил Дима, — Его и благодарите. Я всего лишь был Его голосом, глазами и ушами, и Его же сила останавливала вас, когда вы собирались совершить неразумное. Аминь. Если же вы хотите знать мое имя, то отвечу вам, что зовут меня Дмитрий Абраменко, двенадцати годов от роду.
— Еще раз благодарствуем тебя, вьюнош, за мудрые и уважительные речи, воистину, правду говорят, что устами младенца глаголет сам Господь. Быть может, ты и есть тот самый настоящий царевич Дмитрий Иванович, пришествие которого мы уже так долго ждем?
Сказав это, давешний мужик еще раз низко поклонился Диме Абраменко, а за ним поклон мальчику отвесила и почти вся площадь. Почти — это потому, что у некоторых бояр в задних рядах оказались негнущиеся спины — наверное, от радикулита, но этих «больных» заметили и взяли на карандаш.
— Нет, это не так, — покачал головой Дима, — вашему царевичу Дмитрию сейчас должно быть в два раза больше лет, чем мне, а останавливать свой возраст доступно только бессмертным богам, а отнюдь не таким, как я…
Патриарх Иов стукнул посохом и, возвысив голос, изрек:
— Настоящий царевич Дмитрий Иванович мертв уже четырнадцать лет, и достоверно известно, что его мать, Марья Нагая, об этом знала, потому что не раз делала поминальные вклады по душе покойного. Страшный грех поминать живых как мертвых и вы об этом знаете ничуть не хуже, чем я. Впрочем, историю настоящего царевича Дмитрия, вам как на духу может поведать сама Марья Нагая.
Последнюю сожительницу Ивана Грозного вытолкнули вперед, но, даже находясь под заклинанием Правды, она не смогла внятно объяснить, как так могло получиться, что ее единственный сын оказался убит, и каким образом произошло это убийство, ибо свидетелей этого злодеяния (которые, возможно, были и его исполнителями) по указке самой Марьи растерзала разъяренная толпа. Женщина бекала, мекала, путалась в показаниях, но так и не смогла связно ничего рассказать. Уже в самом конце это сухая и жесткая, как заплесневелый сухарь, пятидесятидвухлетняя баба вдруг разрыдалась искренними горючими слезами боли, слабости и отчаяния, возникшими оттого, что все, в чем она была уверена как в свершившемся факте, выходило каким-то запутанным мороком. Хуже всего для женщины было то, что все свидетели того самого злодеяния и возможные убийцы, которые могли бы показать на заказчика убийства царевича Дмитрия, были уничтожены как раз по ее наущению.