А вот и черта с два! Аграфена, взявшись за рукоять своего стилета, так сурово посмотрела на подкатившегося к ней кавалера, что того сразу же на месте пробил холодный пот. Какое там колечко или бабушкино ожерелье… Тут как бы не получилось как у Клеопатры — все движимое и недвижимое имущество плюс жизнь — всего за одну ночь любви. В такие игры патрикий Кирилл не играл. Красотка эта принцесса, конечно, великолепная, но терять ради нее жизнь он не собирался. Вот станет он ромейским автократором — и тогда самые лучшие красавицы Византийской империи будут к его услугам… Но все равно, черт побери, очень хочется если не переспать с этой пепельноволосой красоткой, благоухающей как роза из императорского сада, то хотя бы познакомиться и перекинуться парой слов, тем более что она сама готова сменить гнев на милость, убрав тонкую, но сильную руку с рукояти кинжала.
— Госпожа, — хрипло произнес патрикий на чеканной латыни, — позвольте представиться — Кирилл, патрикий ромейской державы, нахожусь здесь по особо важным государственным делам.
«Внучка Кибелы» очаровательно улыбнулась, сделав своим охранницам знак не вмешиваться.
— Принцесса Аграфена, — ответила она, по-кошачьи облизав язычком розовые губы, — самая младшая дочь принцессы Ламии, путешествую со свитой ради собственного удовольствия…
Говорят, что когда Кибела магическим образом наблюдала эту сцену, то хохотала, держась руками за бока — настолько смешное было выражение лица у патрикия Кирилла в тот момент, когда его зазноба помянула свою «мать» Ламию. Отсмеявшись, она сказала, что «девочка» выступила вполне достойно и не опозорила свою нареченную семью, а это дорогого стоит.
Тем временем патрикий пришел в себя и рассыпался в уверениях, что крайне рад знакомству со столь очаровательной барышней, и с удовольствием пригласил бы ее на танец, если бы набрался такой наглости.
— А почему бы и нет? — ответила красотка и сама взяла патрикия под руку. — Мы, амазонки, сами решаем, кто уже набрался достаточного количества наглости, а кто нет.
В результате этой блестящей операции будущий автократор оказался одновременно очарован, запуган, запутан, расколот до самого пупа, а пепельноволосая красавица стала предметом его непрестанных размышлений, потому что, убедившись в ее красоте, уме и решительности, он больше не мыслил без нее своей дальнейшей жизни. И в то же время, несмотря на длительную почти интимную, и, как надеялся патрикий, продуктивную беседу во время танца, красавица наотрез отказалась оставаться с ним наедине и делать то, что делают мужчина и женщина, оказавшись вдвоем в запертой изнутри темной комнате.