Такое большое количество рабов в Крыму объяснялось двумя обстоятельствами. Первым из них было то, что, с одной стороны, татары не желали заниматься физическим трудом, а с другой стороны, они не испытывали недостатка в пленниках. Второе заключалось в том, что из Крыма крайне тяжело убежать. Единственный перешеек, связывающий этот полуостров с материком, узок и перекрыт крепостью, а для побега по морю требуется содействие местного населения; а его вы не дождетесь даже от православных греков, ибо за голову каждого пойманного беглеца им положена награда.
В тех местах, в которых стояли гарнизоны из турецких янычар — то есть в Керчи, Еникале, Кафе, Судаке, Балаклаве и Гезлеве — нам не удалось избежать пусть и краткосрочного, но крайне ожесточенного сопротивления. Этих головорезов не смущало даже то, что наши воительницы внезапно оказывались прямо внутри крепостных стен, и только лилитки-ветеранши, не уступающие туркам в свирепости, и плотный пулеметный огонь могли переломить — и переламывали — ситуацию в нашу пользу. Татары — те, наоборот, поняв, что против них играют профессионалы из высшей лиги, а заклинание защитного ветра отклоняет все их пущенные издали стрелы, начинали избегать схваток, не желая класть свои головы без шансов на победу. Но и для татарских отрядов игры в кошки-мышки с уланскими эскадронами не могли закончиться ничем, кроме тактического тупика и полного разгрома и уничтожения.
В Керчи, Кафе, Балаклаве и Гезлеве, где на якорных стоянках нашим вторжением были застигнуты врасплох турецкие военные галеры, полыхнули восстания гребцов-рабов, которые после применения совсем невинного заклинания Освобожденного Железа, ударили в спину своим вчерашним хозяевам и угнетателям. Резня была страшная — даже без подстегивания этих людей боевой магией, ибо у них наболело. Из турецких матросов и офицеров на этих галерах живым не мог уйти никто; гребцы вооружались трофейным оружием и с яростным ревом врывались в порт, круша все подряд и убивая всех встречных, которые хоть немного были похожи на турок или татар. А им навстречу из города в порт, преследуя бегущих хозяев, рвались такие же озверелые, потерявшие человеческий облик люди, которых турки и местные татары использовали в качестве рабочей силы в различных городских учреждениях и частных домах. И все это происходило в тот момент, когда мои воительницы в городских цитаделях мечами и пулеметным огнем под корень вырубали янычарские гарнизоны.
Как правило, после таких схваток Призыв собирал себе обильную жатву среди людей, в одной руке сжимавших отобранное у врага окровавленное оружие, а другой рукой обнимающих за талию какую-нибудь первую попавшуюся красавицу-девицу. И неважно, была та девица освобожденной наложницей-полонянкой или честной дочерью-вдовой какого-нибудь турка, татарина, армянина или грека. Плевать! Главное, что эти люди, потрясая оружием, кричали мне «Любо», или «Хох», а потом, становясь на одно колено, не задумываясь, клали к моим ногам свои ятаганы и абордажные сабли. Сказать честно, это был не самый лучший вариант для войсковой вербовки: безземельная польская шляхта, пленные германские наемники, запорожские реестровые казаки, служилые московские люди и боевые холопы. За исключением двух последних категорий — народ сей буйный, необузданный и горячий, но это были настоящие воины, и этим все сказано. Ибо те, кто, расковавшись, постарались затеряться в стороне от схватки, ни при каких условиях не приходили ко мне предложить свою службу и верность.