— Не до того сейчас. Но съездить, может, оно и неплохо было б, — подумав, проворчал казак.
— Вот в себя приду, и можно будет скататься, — пожал Матвей плечами.
— Бог с ним. То дела не скорые, — сменил кузнец тему. — Ты давеча про булат говорил. Как думаешь, получится у тебя его отковать?
— Не знаю, бать, — помолчав, вздохнул парень. — Тут ведь всё самому смотреть да пробовать надо. Оно ж не на бумажке записано. Оно тут у меня сидит, — закончил он, для наглядности постучав себя пальцем по виску. — Ты пруты отковал?
— Готово всё уже.
— Тогда ещё угля каменного найди. Только такого, чтобы на сломе как стекло блестел.
— Знаю такой. Жарко горит, но для него и меха качать надо шибко.
— Угу, да только он нам не только для ковки нужен будет. Его надо в пыль смолоть, чтобы при ковке заготовку посыпать.
— В пыль, значит? И много той пыли надобно?
— С ведро, не больше.
— Добре. Будет тебе пыль угольная, — подумав, решительно кивнул мастер.
— Бать, а с чего ты мне вот так запросто поверил? — подумав, решился спросить Матвей. — Сам знаешь, что прежде про булат я только слышал. А видеть его мне толком и не доводилось.
— Мечта то моя, — помолчав, тихо вздохнул кузнец. — Всегда хотел секрет булата узнать. Чтобы сковать шашку. Настоящую. Которой любого ворога вместе с саблей от плеча до пояса развалить можно.
— Даст бог, сложится, батя, — так же тихо отозвался Матвей.
Кивнув, Григорий вздохнул и, махнув рукой, широким шагом вышел из хаты. Глядя ему вслед, парень сглотнул неожиданно вставший в горле ком и, покачав головой, еле слышно проворчал:
— Блин, неужели меня сюда именно из-за этого перекинуло?
Резко навалившаяся дурнота заставила его бросить заготовку и инструмент и откинуться на стену. Даже просто усидеть на месте для него в такие моменты было сложно.
— Твою мать! Да когда ж это кончится? — прохрипел он, пытаясь отдышаться. — Это уже не контузия, это хрень какая-то.
Дурнота медленно отступила, и Матвей, тяжело поднявшись, проковылял на кухню. Напиться. Жадно выхлебав два ковша воды, он утёр лицо ладонью и, отдышавшись, вернулся на место.
Мать весь день крутилась по хозяйству, успевая обиходить всю скотину и птицу, а после пробежаться по огороду, а отец не вылезал из кузни, выполняя заказы соседей на утварь и инструмент. Оружие заказывали ему редко, но в этом случае он мог не выходить из кузни сутками. Потому и клинки от него ценились.
Так что днём Матей был обычно предоставлен самому себе. Мать, точнее, прапрабабка, убедившись, что постоянного присмотра за ним не требуется, вернулась к обычному ритму жизни. И надо было признать, что работы по хозяйству ей хватало. Отец кроме кузни и работы в поле иным и не занимался. Но его профессия кормила всю семью и, надо признать, кормила серьёзно. За хороший инструмент станичники платили не скупясь. Так что в доме всегда было всего в достатке.