Он укладывает меня на кровать. Господи, ну почему я не взяла с собой ни одной приличной пижамы?
В моей сумке только кружево и прозрачные ткани – я ведь собирала ее для медового месяца, которого не случилось. Одна вещь соблазнительнее другой, и сейчас это выглядит как прямое приглашение.
Богдан замирает над кроватью, и от него исходит такая мощная, тяжелая аура, что мне становится по-настоящему страшно. Что бы он сделал, если бы за стеной не спал его сын?
Его взгляд обжигает кожу сильнее солнца. Я молчу, сцепив зубы от невыносимого стыда, и лихорадочно зарываюсь поглубже под одеяло, пытаясь скрыться от этого всевидящего взора.
Богдан отходит, и через пару минут я слышу его тихий, вкрадчивый голос – он заказывает пиццу.
При одной мысли о еде мой желудок издает предательское урчание. Сколько я не ела? Сутки? Больше? Слабость накатывает тяжелой волной, и я сама не замечаю, как проваливаюсь в глубокую, вязкую темноту.
Меня будит прикосновение огромной руки к плечу. Оно мягкое, почти невесомое. Первое, что я ощущаю, возвращаясь в реальность, – божественный аромат свежей выпечки.
Богдан помогает мне сесть, заботливо поправляя и приподнимая подушки, чтобы я могла опереться спиной.
– Взял колу и чай, – шепчет он, и его голос в полумраке комнаты кажется бархатным. – Не знал, что ты больше любишь.
Смотрю на коробку с пиццей, на него – немного взъерошенного, сонного, но все еще пугающе надежного.
– Спасибо… – мой шепот звучит совсем надломленно. – Богдан, прости. Я доставляю столько неприятностей… Из-за меня твой отдых превратился в какой-то лазарет. Извини.
Мы говорим почти не дыша, боясь потревожить сон его сынишки, и в этой интимной тишине его слова звучат еще более гипнотизирующе.
– Тебе не за что извиняться, Агата.
Сажусь на край ее кровати, чувствуя, как матрас проседает под моим весом. Подаю Агате кусок пиццы прямо в руки, следя за тем, чтобы она не обожглась.
Она выбирает колу, мне остается чай. Мы говорим шепотом – за стеной спит мое главное сокровище.
– Это какой-то кошмар, – выдыхает она, и ее глаза в полумраке кажутся огромными. – Я до сих пор не понимаю, как бронь могла не пройти. Мне так неудобно перед тобой…
– Не загоняйся, – обрываю ее мягко. – В жизни случаются вещи и похуже сбоев в системе. Считай, что это просто внеплановое приключение.
Она опускает взгляд, теребя край салфетки.
– У меня свадьба не состоялась, – тихо признается она, и в ее голосе нет горечи, только бесконечная усталость. – Я приехала сюда спрятаться от всех вопросов. А в итоге…
Молчу, не расспрашиваю. Не мое это дело. Но внутри закипает глухое раздражение: какой идиот должен был быть рядом с ней, чтобы упустить такое чудо? Глядя на ее нежный профиль, понимаю, что это самый большой неудачник, которого я только могу себе представить.