— А вот это правильно, — одобрил капитан.
У него зазвонил телефон, Горицкий ответил:
— На проводе. Да, закончили. Едем в город. А что? Как? Зачем еще? Ладно, сейчас передам. Медведев звонил из больницы, — сказал он, убрав трубку. — Железный в себя пришел, вас требует.
— Обойдется. Я устала и спать хочу, вторые сутки на ногах, а до этого летела и ехала, — отозвалась Женя.
— Лешка говорит — он прямо из себя выходит, требует, чтобы срочно.
— Разворачивайтесь, Николай Николаевич, — устало произнесла Женя. — В больницу едем. А счастье было так близко, мы ж уже на мою улицу свернули…
Железный лежал в палате кардиологии один, у двери сидели два полицейских, вскочивших, едва Женя показалась в конце коридора.
Она вошла в палату, подошла к койке, где, подключенный к мониторам, лежал Железный, и все тем же усталым тоном, что в машине, спросила:
— Ну, чего тебе еще?
— Женька… — просипел он, с трудом поднимая опутанную проводами руку. — Женька… я что сказать хотел… ты помощника моего Виталика потряси… Виталика Ружевского, слышишь? Это он… Лося шлепнул…
— Лося — он. А дочь твою? Как ее, кстати, звали-то полностью?
— Яна… Яна Марковна Заботина…
— Замужем, что ли, была?
— Нет… мать фамилию свою дала, моя, сама же видишь… тяжелая, не бабская… Хотя вот тебе бы пошла…
— Меня своя устраивает, хватит мне в родню набиваться! — отрезала Женя. — Яна Марковна Заботина, значит… Ну, и кто Яну Марковну приговорил? И за что?
— Я, Женька, до утра не дотяну, я знаю… — облизав синие губы, прошептал Железный. — Потому и позвал тебя… не хочу на тот свет с грехами на душе…
— Что, страшно стало? — Она ногой придвинула табуретку и села.
— В рай и так… не метил никогда… но душу облегчить хочу… ты выслушай…
— Ну, давай, исповедуйся, — кивнула Женя. — Хотя зря, ты еще меня переживешь.
— Нет, Женька… конец это, я чувствую… но хоть сына повидал…
— Вот это сразу пропусти, он тебе не сын. Давай по существу грехов разговаривать.
Железный закрыл глаза и пару минут восстанавливал дыхание. Женя смотрела на монитор — сердцебиение было ровным, хотя пульс низким.
— В общем, Женька, дочь моя решила по моим стопам пойти… — заговорил Железный. — Я ее баловал, денег давал — завались: имела все, что хотела. Подружка была у нее, учились вместе на журфаке, Марта. Янка работать не пошла, болталась на мои деньги, а Марта эта умная была, хваткая, писала хорошо. Устроилась в журнал какой-то модный, а несколько месяцев назад вдруг интервью решила взять у писательницы этой, что в Рябиновой Горке осела… ну, у Монгола племянницы. И уж не знаю, как оно так вышло, да речь у них зашла о саксофоне — писательница, видно, решила раритетом закозырять, чтобы добавить интереса, а Марта записала все и в разговоре с Янкой обмолвилась. Ну, та смекнула, что это деньги, и немалые. Рассказала Виталику Ружевскому, роман у них был, он в Москву по делам часто мотался, а я их, дурак, познакомил, чтобы Янка, если что, могла к нему обращаться. Ну, она и обратилась. И решили эти двое саксофон найти и присвоить, мне ничего не сказав. А чтобы здесь не светить Янкиными документами, они Марту эту задушили и паспорт украли, Виталик кого-то из овраговских попросил фотографию переклеить — тут умельцев-то всяких полно. Янка по этому паспорту сюда и явилась, думала — я не узнаю. А Виталик, гнида, ствол темный у меня из сейфа спер, я же, дурак старый, как родному ему доверял…