Сама в это время впервые осматриваю его кабинет.
Кремовые жалюзи на окне. На пару тонов темнее – крашеные стены. Одна полностью закрыта шкафами. На открытых полках цветные корешки книг и папок. На противоположной шесть модульных черно-белых картин. В дальнем углу два кожаных кресла возле круглого низкого столика. Центральное место отведено большому рабочему столу из натурального дерева и вытянутой узкой приставке к нему.
Дохожу до Сашиного кресла. Провожу кончиками пальцев по мягкой коричневой коже. В папки на столе не заглядываю. Не мое дело.
Но фотографии, стоящие сбоку от большого полукруглого монитора, пропустить не могу.
Их две. Обе в рамках.
На первой – Ника, такая, как есть сейчас. Может, чуть-чуть помладше. Персикового цвета пышное платье, большой бант на макушке. Сладкая девочка так заразительно улыбается, что и я улыбаюсь, глядя на ее снимок.
На второй – трое. Саша, явно моложе, чем сейчас. Черты лица не столь заострены, волосы короче. Рядом с ним незнакомый парень. По возрасту – ровесник Александра. Они оба широко улыбаются. У Сашки в руках охапка разноцветных шаров. На руках у незнакомца сверток с младенцем.
Беру рамку в руки. Хочу разглядеть фотографию внимательней. Не думаю, что Саша за это отругает.
Розовый конверт. Значит, девочка. Лицо малышки видно плохо, но по всему я не сомневаюсь, что это Вероника.
Как интересно! Позади на здании четко видно «Роддом №14».
– Саш, это же Ника? – уточняю, когда Звягинцев приближается с подносом в руках. – Вы тут ее из роддома забираете?
– Верно, ее забираем.
– А почему сладкая девочка не у своего папы на руках? Это ее крестный, да? – проявляю любопытство.
Хотя какой крестный? Если только будущий. Это же выписка!
Саша сначала опускает поднос, потом выпрямляется. Смотрит на меня.
– На фотографии Вероника на руках родного отца, Оксана. Петька – ее биологический отец.
ОКСАНА
– Ох.
Так и оседаю в кресло.
В голове словно взрыв происходит. Всё простое и понятное еще минуту назад вдруг превращается в труху; факты, как карты в колоде, перетасовываются, и на поверхности остается что-то совершенно нереальное.
– Господи, ничего не понимаю, – морщу лоб, растирая его подушечками пальцев.
– Дерьмо в жизни случается, Оксан. Никто от этого не застрахован. Но самое главное из всего то, что теперь Вероника – официально моя дочь, – произносит Александр твердо, но в глубине его глаз я успеваю рассмотреть всю ту огромную боль, что он пытается скрыть за маской невозмутимости. – Никто у меня ее не отнимет.
А были попытки?
Со стороны кого?
И где мать девочки?