— Сейчас-сейчас, скоро тронемся, погоди чуток. Так, ага… Ой! — подскочила она, когда Рома покатил водительское кресло ближе к рулю. — Чего удумали, охальники, глянь-ка. Поди, электрическое всё?
— Да, — равнодушно согласился я. Думая о том, что тронулся давно, не дожидаясь остального экипажа.
— А не дёрнет? — опасливо спросила бабка.
— Кто? — тем же голосом уточнил я.
— Понятно, — бросив на меня короткий взгляд, сказала Авдотья Романовна. — Носом дыши. На-ка вот.
Она протянула мне давешнюю фляжку.
— Пить не обязательно. Можно вдыхать запах, пробовать узнать состав, ингредиенты. Можно просто на гравировку смотреть, как на головоломку. Только эта будет «головопочинялка», сломал-то ты сам себе всю голову, как я погляжу.
Товарищ Круглова откинулась на спинку, опустила плечи, поправила зеркало заднего вида. И повернула ключ в замке зажигания. Старательно, как мне показалось, не глядя на меня, хмуро наблюдавшего за её действиями.
Рома рыкнул мощным движком, пустив по салону вибрацию, обычную при старте.
— Пристегните ремни, взлетаем! — бодро скомандовала бабка. И провела рукой в старой перчатке перед лицом, будто ища очки лётного шлема, чтобы опустить на глаза. И с юзом сорвала пикап в сторону выезда.
— Прости, внучок, педалька больно легко идёт, — снова смутившись, сообщила она, когда я приложился головой о стойку. — Сейчас попривыкнет баушка, перестанет козлить твой баран.
Рома взрыкнул обиженно, но брыкаться уже не стал. Выехал на аллею, что вела к Южному обхожу Твери, спокойно и достойно, как океанский лайнер.
Удивила товарищ генерал-лейтенант в следующий раз перед самым выездом с территории кладбища. Сбавив и без того невеликую скорость почти до остановки и трижды осенив себя крестным знамением, глядя на храм Воскрешения Лазаря по правую руку. И покосившись на меня. Кажется, чуть виновато.
Второй раз удивила, когда, объехав заправку, поглядывая по зеркалам с внимательностью водителя с большим стажем, выбралась на трассу. И, как говорил Кирюха-покойник, от души «нажала на тапку». Пикап отбросил кладбищенскую торжественную неторопливость и рванул вперёд, взревев демоном.
Заволжский пролетели моментом. Я еле успел заметить справа указатель со знакомой с детства надписью «Кордон». Именно по этой дороге мы ездили на то «наше» место к устью Тьмы-реки. И всегда, каждый раз, проезжая здесь, Кирюха отхлёбывал пенного и говорил мне радостно, голосом одного опера из кино: «Петрович! Мы за кордоном!». Если сидел на пассажирском месте. Да и за рулём, бывало. Он был шумным, весёлым, сильным, мой лучший друг. Мой мёртвый лучший друг. И когда через полторы сотни метров после указателя поворота я увидел заметённый снегом холмик с синим крестом, привычно прижал к сердцу правую руку и склонил голову. Здесь, на повороте, его машину и расстреляли. «Спи спокойно, дружище», — привычно подумал я. Удивившись тому, что в руке оказалась почему-то какая-то фляжка. И что тропка к кресту была протоптана. Как и к могиле друга, на которой я был не так давно, по пути от чужих крестов к последнему пристанищу прабабки. Которая сейчас сидела слева, напевая про дорогу, что серою лентою вилась…