— Здравствуйте, Авдотья Романовна, — и снова умнее ничего не получалось выдумать.
— Эва как официально. Ну слава Богу, хоть не по званию, — проговорила она. Но не улыбнулась, не перекрестилась, не хмыкнула. Ни одной из ожидаемых и объяснимых реакций от неё не последовало. Как и слов о том, что я обознался.
— Виноват, товарищ генерал-лейтенант, — пожал я плечами, испортив уставной ответ неуставной жестикуляцией.
— Ишь ты — Миш ты, — прищурилась она. Впервые мелькнув какими-то эмоциями на покрытом глубокими морщинами лице. — Это ж откель ты такой умный да внимательный взялся-то?
— Боюсь, что не удивлю в этом вопросе. Вернее, ответе… Вернее… Я запутался, баб Дунь, — глянул я на неё едва ли не жалобно, подняв брови домиком, как один известный ирландский киноактёр. Мне говорили, что я был на него похож в молодости. Только у него была очень располагающая, хоть и хулиганистая, улыбка. У меня же слишком долго не было никакой.
Кот за моей спиной повторил первую реплику. Я, говоря откровенно, был с ними полностью согласен: и с Кощеем, и с его определением касательно меня.
— Коша! Без «Вискаса» оставлю! Мышковать в поле будешь! — грозно сказала мёртвая прабабушка. Не сводя глаз с полуживого правнука. Коту, о котором относительно градации «живой — мёртвый» версий у меня не было.
— Ну ма-а-ам-а-а-а… — басом проныл Кощей, сидевший на могиле. А я осел на давно не крашенную оградку. Ногам как-то веры не было. Глазам тоже. И ушам. И вообще никому, даже мозгам. Которые пока определились только с тем, что коты-матерщинники им нравились гораздо больше тех, которые намекали на родство с генералами-лейтенантами Комитета Государственной Безопасности.
Бабкины сказки
— Ох, ё-моё! — неожиданно среагировала товарищ Круглова, подхватив полы пальто и скакнув ко мне с проворством, не характерным и вряд ли посильным для её возраста. Какого, кстати?
Я смотрел за внезапной бабкой как-то индифферентно, без интереса. Казалось, что мозги перешли в какой-то очень энергосберегающий режим: происходящее вокруг фиксировали, но как-то выборочно и без привычного петелинского анализа. И было в них очень необычно и тревожно пустовато. А ещё казалось, что я вот-вот потеряю сознание. И где-то на самом краю помаргивала, как дежурный светодиодик, мысль о том, что я его и так давно потерял.
— Кощей, трепло ты мохнатое! Сто раз же говорено: молчи громче! В этот раз хрен тебе, а не чучелком! Ковриком сделаю, в чулане брошу, умолять, гад такой, о нафталине будешь! — сыпала старуха. Но при этом как-то неожиданно твёрдо держала меня за плечо маленькой рукой в основательно вытертой лаковой перчатке. И внимательно смотрела в глаза своими, серо-водянистыми.