Игривое настроение котёнка и мерное посапывание Чёрного немного успокоили меня. Но лишь немного. Потому что Агафья Ефимовна нервничала. Это было видно.
Она вылила в ведро с холодной водой содержимое котелка. Отдала котелок Мишке и сказала, чтобы он ополоснул его и принёс ещё воды — для чая. Поднесла ведро к черте и спросила Григория Ефимовича:
— Сам сможешь?
От боли, которая прозвучала в её голосе, у меня скребнуло на душе.
— Постараюсь, — проскрипел в ответ Григорий Ефимович.
Агафья Ефимовна, напевая заговор, всунула ношу в призрачную стену. Ведро, да и сама Агафья Ефимовна, моментально покрылись радужной плёнкой.
Чёрный встрепенулся. Дёма бросил берёсту, зашипел и выгнулся дугой, шерсть на загривке встала дыбом.
Но Агафья Ефимовна уже поставила ведро внутри охранного круга и, продолжая петь, отступила от черты.
Радужные всполохи пробежали по ней и померкли.
Дёма с Чёрным успокоились, но от игривого и расслабленного состояния не осталось и следа. Теперь они оба внимательно наблюдали за происходящим.
Григорий Ефимович, с трудом встав на колени, начал мыться. Он зачерпывал воду горстями и лил на себя. Может, мне показалось, но вода с него стекала чёрная. И сразу уходила в землю. Как-то слишком быстро уходила… Словно проваливалась!
Пришёл Боря, принёс рябиновых веточек.
— По числу живых? — спросила Агафья Ефимовна.
— Да, — ответил Боря. — И Дёме с Чёрным тоже.
Агафья Ефимовна коротко глянула в мою сторону и ничего не сказала. Забрала веточки и начала втыкать их в черту, повторяя снова и снова: «Встань, рябина красная перводеревом, густым забором, дай дорогу живым, закрой путь мёртвым. Через заслон мой мёртвому не пройти, зло в наш дом не пронести. То, что живо, пусть к небу тянется, что мертво, пусть в землю уйдёт. Слово моё крепкое, слово моё твёрдое. Да будет так!»
Когда осталась не воткнутой только одна веточка, Агафья Ефимовна раскрыла покрывало.
Григорий Ефимович к тому времени вылил всё содержимое ведра на себя. Поднялся и там, где в ограде не доставало веточки, словно в калитку, шагнул к Агафье Ефимовне.
Едва он переступил черту, как Дёма зашипел, а Чёрный заметался.
Агафья Ефимовна накинула на Григория Ефимовича покрывало и быстро воткнула последнюю веточку рябины. Потом обняла брата и повела его к ручью.
Одежда и ведро остались внутри круга. И я вдруг понял, что там они теперь и будут.
Пришёл Илья и сел к огню. Он был какой-то потерянный, как будто чурбаном по башке приложили. Протянул руки к пламени, словно сильно замёрз.
«Ну да, — подумал я. — Вода-то в ручье холодная, а он вон сколько черпал её в дырявую бадью!»