— Как же меня бесит эта маска весельчака.
— Точно, бесит! Глупый нос, эта дурацкая натянутая улыбка, красные как от смущения уши и белое от страха лицо.
Я отчетливо видел в этой маске себя вчера вечером. Так я и есть он самый. Клоун! Я надел маску. И плюхнулся на умирающее кресло, стоящее перед зеркалом, не прервав диалога с собой.
— Устал. Не хочу.
— Совсем не хочешь?
— Ничего не хочу.
В голове пробежала, хотя скорее загорелась интересная мысль. Я ведь сын своих родителей! Неудачников, чью песнь скорби прервала только смерть. Тогда зачем отрываться от своих корней? Это был сладкий миг осознания новой цели. Смерть? Да. Я просто могу умереть. Умереть без мучений, без проблем, без новых страданий и разочарований. Впрочем, вряд ли можно разочароваться еще сильнее, обломаться еще в чём-то.
Достав револьвер, я начал пристально его изучать. Старая модель, длинный шестигранный слегка нелепый ствол, здоровенный барабан на шесть патронов — тяжелая железка. На рамке под барабаном какая-то надпись на незнакомом языке. Интересно. Я приставил пистолет к голове, как делал это в моем сне, холодный ствол приятно остужает висок. Взвел тяжелый курок большим пальцем, не отводя оружие от головы.
— Ну вот и все.
— Точно? Это мой конец?
— У меня почти нет приятных воспоминаний, да и будущее не сулит ничего хорошего. Так зачем тянуть?
— Согласен. Даже своим детям я не смогу ничего оставить. Детям, которых никогда не будет. Которых не могло быть.
— Я попытался. Но слишком устал карабкаться из канавы, где оказался не по своей вине.
А потом до моих ушей донесся бравурный марш и крики. Кто сейчас на арене, с чего такое оживление в зале? Выйдя из гримерки, я подошел к тяжелым занавесям, отделяющим кулисы от арены. Ага, это наши гимнасты стараются сделать представление более ярким. Значит, совсем скоро мой выход. Удачно, что я уже в маске. Подкравшегося сзади акробата я не услышал. Мощный пинок под зад, и вот я качусь по сцене, вылетев из кулис. В полете стараюсь изобразить боль. Попал на арену, терпи и подыгрывай коллегам — это закон! Одновременно оглядываюсь и пытаюсь найти наглеца, что так поиздевался надо мной. Ох ты, а вот и он, уже сидит на трапеции, взлетев туда как на крыльях!’
Рыбка дочитала кусок текста и поняла — дальше и впрямь ничего нет. Пустотой прямо дуло из текста. И было грустно оттого, что в ближайшее время она не узнает, что было дальше в этой страшной и безнадёжной истории.
— Серег, а дальше что? Когда напишешь?
— Пока ни до чего, извини. И этот-то кусочек год писал.
— Ничего себе у тебя скорость! То есть медленность.