— Да. Поговорю со всеми, как войду в игру. Окончательное решение приму когда с ними пообщаюсь.
— Добро. — кивает друг, принимает новые стаканы с органическим энергетиком, один ставит мне, второй залпом осушает сам. И забирает шейкер.
— Ты и с собой эту ерунду таскаешь? — упомянул я кивком на посуду.
— А то. Получше гейнера и протеина будет. Ну, давай, а то тебя Юрич опять жучить будет за опоздание. — встает из-за стола друг и торопится уйти.
— Юрич? — недоуменно спросил я.
— Ага, клевый мужик. После того, как тебя всего обколет и осмотрит, тоже в зал идет. Ты бы видел, какие он веса тягает. — с некими нотками гордости и зависти проговорил друг.
— Ситуация… — ответил я, и остался в одиночестве.
Холл, лифт, медблок. Снова тщательный осмотр, замеры мозговой активности, физкультура и расспросы о том, не изменилось ли чего. Я иду в отказ, говорю, что со мной все в порядке. Это было почти стопроцентной правдой. В конце концов, этот человек кропотливо борется за мое благополучие.
Пахнет медикаментами, спиртом, гамма-гелем. Миша ковыряется в «Эпсилоне», снял его защитный кожух внизу, что-то настраивает. Я сижу на кушетке, подвергаюсь тесту рефлексов.
— Расслабь ноги, свесь полностью. — говорит мне Юрий наставническим тоном. Как с ребенком.
Я повинуюсь, спорить бесполезно. Удар под коленную чашечку крохотным молотком, нога отзывается и дергается. Вторая так же.
— Ну что, док, как я? — решаю прервать тишину.
Мужчина записывает что-то в блокнот, снимает перчатки, садится на табуреточку передо мной.
— Кроме того, что ты отличный подопытный? Я всякое видел в своей жизни. Во время третьей войны на востоке, когда образовалась моногосударство, я служил военным врачом. В те годы впервые стали применяться на поле боя мехи. — погрузился он в историю.
— Это такие самоходные военные машины, которые и положили конец мировому противостоянию после массового ядерного разоружения?
— Именно, но есть то, чего гражданским не сообщили. Машины эти не совсем самоходны. Внутри сидит пилот. И когда меху подбивают, мне приходилось вынимать из этих консервных банок тушенку. Энергоядро при повреждениях сильно плавилось, разогревало металл корпуса. Раненых приходилось выковыривать. — он откашлялся, поднеся пудовый кулак к лицу. — Так к чему это я. Собирал я этих ребят, выхаживал, как детей собственных. Конечно, не всех, мое личное врачебное кладбище огромно, но многих. Но такую тягу к жизни, как у тебя, вижу впервые.
— Это же хорошо, — соглашаюсь я.
— Для тебя — очень. И для науки. Видишь ли, когда меня отправляли сюда, был проведен бриф. Я заранее знал, с чем буду иметь дело. Признаюсь честно, я надеялся, что ты просто не умрешь. Но за твой рассудок речи не шло, сохранить его было бы чудом. Миш! — вдруг гаркает он.