— Ты задумался.
Я оборачиваюсь. Серафим стоит рядом, его руки скрещены на груди. На его лице не привычная насмешка, а что-то похожее на понимание.
— Она удивительная, — говорю я тихо, не в силах сдержаться.
— Да, — он кивает, и в его голосе нет ни капли сарказма. — И становится еще удивительнее. Ее бабушка точно знала, что делала, оставляя все именно ей.
Мы молча наблюдаем, как Амелия проводит пальцем по пергаменту, ее брови сосредоточенно сведены к переносице. Свет вокруг нее пульсирует в такт ее дыханию. Ровный, живой, совершенно не похожий на ту дикую энергию, что вырывалась из нее раньше.
— Следующая печать, — произносит она, поднимая на нас взгляд. — Преданность, — она указывает на символ дерева с мощными корнями. — Что это может означать?
Серафим подходит ближе, изучая символ.
— В контексте предыдущих печатей… Доверие, принятие себя, справедливость… — он задумывается. — Дерево с корнями. Это не просто преданность кому-то. Это укорененность. Верность месту. Делу. Призванию. Себе.
Я смотрю на Амелию и понимаю. Для нее это не станет проблемой. Она уже укоренилась здесь, в этих стенах. Они стали ее домом, ее убежищем, ее миссией.
А я?
Этот вопрос застает меня врасплох. Где мои корни? В замке Ривалей, с его холодными залами и вечными интригами? В обязанностях перед родом, которые всегда я чувствовал как тяжесть, а не как призвание?
Но тогда почему сейчас, глядя на эту женщину, на этот оживающий дом, я чувствую себя «на своем месте», больше чем когда-либо за всю свою жизнь?
— Джонатан?
Амелия смотрит на меня, и в ее глазах понимание. Она чувствует мое смятение. Чувствует каждую мою эмоцию. Как всегда.
— Я… — начинаю я, но слова застревают в горле.
Как объяснить, что дракон, существо воздуха и огня, вдруг обнаружил, что его корни прорастают здесь, в этой старой больнице, рядом с этой удивительной женщиной?
Из коридора доносится приглушенный плач. Ребенок беженцев. Звук, который обычно вызывал бы у меня раздражение, сейчас вызывает что-то другое. Не тревогу, а… ответственность.
Амелия идет на звук, ее сила мягко струится за ней, готовясь утешать, лечить, защищать.
И я понимаю.
Мои корни не в замке. Не в землях. Они в этом моменте. В этой женщине. В этом доме, который она построила не из камня, а из сострадания и силы.
Я смотрю на Серафима. Он наблюдает за мной с тем же пониманием, что и минуту назад.
— Кажется, ты нашел то, что искал, брат, — тихо говорит он.
— Да. Кажется, нашел.
Я поворачиваюсь, чтобы последовать за Амелией, и чувствую, как что-то внутри меня закрепляется, укореняется. Как будто невидимые корни прорастают сквозь камень пола и находят почву там, где я стою.