Джонатан
Я стою и наблюдаю, как Амелия отдает распоряжения. Ее голос ровный, спокойный, но в нем слышится сталь, которой раньше не было. Всего час назад она дрожала от страха перед собственной силой, а теперь командует ситуацией с естественностью полководца.
Серафим прав. Ее бабушка была гениальна в своей прозрачной сложности. Доверие, принятие, справедливость… Каждая печать не просто проверяет нас. Она меняет. Превращает двух раненых людей во что-то большее.
Я смотрю на свою руку, все еще чувствуя тепло ее кожи. Когда мы проходили испытание доверия, я боялся, что она увидит всю глубину моего стыда, всю грязь той ночи. Но вместо этого она приняла это. Приняла меня. И теперь…
Теперь я вижу, как она меняется на моих глазах. От испуганной девушки, бегущей от собственной свадьбы, к женщине, которая без колебаний открывает двери своего дома тем, кто в этом нуждается. И в этом нет ни капли слабости. Только сила. Та самая, что светится в ее глазах и согревает воздух вокруг.
— Джонатан?
Я вздрагиваю. Она смотрит на меня, и в ее взгляде легкая тревога.
— Ты согласен? — переспрашивает она. — Нам придется экономить провизию, но…
— Конечно, — прерываю я ее. Мой голос звучит тверже, чем я ожидал. — Ты права. Это… правильно.
И я действительно так чувствую. Странное дело. Я, лорд Риваль, наследник драконьей крови, годами учившийся считать ресурсы и просчитывать риски, сейчас без колебаний поддерживаю решение отдать последнее неизвестным беженцам. Но, глядя на Амелию, на то, как она светится изнутри, я понимаю, что другого выбора и быть не может.
Она кивает, и тень улыбки касается ее губ. Затем она поворачивается к Альберту:
— Проверьте их, пожалуйста. Особенно ребенка. И если понадобятся травы…
— Уже собираю, лекарыня, — старый врач кивает с той почтительной теплотой, которую он сохраняет даже в своем облике.
Я наблюдаю, как Лира уводит беженцев вглубь больницы, как Альберт деловито оглядывается по сторонам в поисках чего-то, известного только ему, как кот лениво потягивается на подоконнике, будто все что происходит его нисколько не касается. И чувствую что-то новое. Не ответственность. Не долг. Нечто более теплое, более… домашнее.
Это слово раньше вызывало бы у меня усмешку. Дом. Уютный, теплый. Нечто совершенно не сочетающееся с понятием «дракон». Но сейчас, глядя на Амелию, которая уже склонилась над книгой, изучая следующий символ, я понимаю, что именно этого мне всегда не хватало. Ни трона, ни власти, ни даже уважения. А этого. Места, где ты не просто правишь, а принадлежишь.