Мы спасли ее. Она будет жить. Она справилась.
Рана постепенно начинает стягиваться. Бледно-розовый цвет возвращается к ее губам, щекам. Ее дыхание выравнивается, становится ровным и спокойным. Я просто сижу и смотрю на нее, чувствуя, как по всему телу разливается волна усталости и безмерного облегчения.
— Амелия, — тихо зовет меня родной голос. Я оборачиваюсь к Джонатану. И мне кажется, что стены больницы выдыхают вместе со мной.
— Госпожа, — хрипло зовет меня старик с соседней койки, — а вы так же и меня излечите?
— Сначала я! — вступает другой, помоложе. — Нога, она у меня уже второй день…
Они начинают спорить, а я смотрю на них, на их живые, полные надежды лица и не могу сдержать улыбку. Больница не просто оживает. В ней вновь появляется жизнь. Она вернулась в ее стены.
Я прикрываю глаза. И снова вижу ее. Бабушку. Она не говорит ни слова, лишь смотрит на меня и улыбается. Такой теплой, гордой улыбкой. Это так странно. Я почти не помнила ее лица, но теперь, в этих видениях, я словно прожила с ней всю жизнь.
— Спасибо, — шепчу я, глядя на ее образ, который начинает медленно растворяться. — Заботься о больнице. Ты нужна всем этим людям.
Ее образ тает, оставляя после себя лишь тихое, согревающее душу эхо.
Я открываю глаза. Джонатан стоит рядом, его молчаливое присутствие помогает успокоиться, позволить себе расслабиться. Альберт, сияя, проверяет пульс Лиры на запястье.
— Как же это прекрасно, — вырывается у него, и в его голосе слышны слезы, — вновь почувствовать тепло человеческого тела.
Я смотрю на них, на своих пациентов, на эти стены, что стали моим домом. Я целительница. Уверенная. Сильная. А Джонатан… он мой защитник и правая рука. И мы оба нашли здесь, среди этих оживших стен, то, что искали всю жизнь. Настоящий дом.
Амелия
Закат заливает двор больницы густым, тёплым светом, и я чувствую, как вместе с уходящим днем из моих плеч уходит и остаточное напряжение. Двор постепенно пустеет. Последние пациенты — мужчина с перевязанной рукой и девушка, прихрамывающая на свежесделанном костыле, — медленно бредут к своим палатам. Воздух пахнет влажной землей, варёной похлебкой и… миром. Простым, заработанным миром.
Мы с Джонатаном стоим на пороге, плечом к плечу. Я ищу глазами Серафима, но его нигде нет. Словно его и не было. У меня осталась лишь лёгкая, колючая радость в памяти и чувство недосказанности.
— Исчез, — тихо говорю я. — Без единого слова.
Джонатан хмыкает, и в уголках его губ играет знакомая усмешка. Он достаёт из своего потертого камзола сложенный вчетверо лист бумаги.