Мы спускаемся в подвал. Лестница кажется уже не такой холодной и отчужденной. Наше общее сияние, то самое сплетение белого и золотого, что сокрушило тьму, уже угасло, но его эхо все еще витает в воздухе, согревая древние камни теплом, которого они были лишены долгие годы. Я чувствую его на коже, как легкое, почти неосязаемое прикосновение.
Книга лежит на столе, и страницы ее абсолютно чисты. Ни единого намека на семь символов, что когда-то были начертаны там. Они выполнили свою миссию. Они привели нас друг к другу.
Безмолвный и величавый Серафим следует за нами. Его молчаливое присутствие — дань уважения к пройденному пути и молчаливое обещание защиты на пути грядущем. Он наблюдает. Всегда наблюдает.
— С чего начнем? — спрашиваю я, окидывая взглядом уже знакомые полки, заставленные склянками и связками сушеных трав. Все здесь дышит ею, ее заботой, ее упорным трудом.
Амелия не отвечает сразу. Она закрывает глаза, и ее лицо становится маской безмятежной концентрации. Я чувствую, как от нее исходит легкая волна не силы в ее агрессивном проявлении, а чего-то более глубокого, слышащего. Ее дар, окрепший после снятия печатей, мягко пульсирует в пространстве, ощупывая каждую трещинку, каждый атом этого места.
— Здесь, — вдруг выдыхает она и открывает глаза.
Ее острый взгляд, устремлен на глухую каменную стену в самом дальнем углу. Там, где по всем законам логики должна быть лишь сплошная земля.
— Я… я чувствую зов, — шепчет она, и в ее голосе слышится изумление. — Как эхо. Оно доносится не от камня… а откуда-то из глубин моего сознания. Как воспоминание, которое я никогда не хранила.
Она подходит к стене и медленно, почти с благоговением, проводит ладонью по шершавой, холодной поверхности. Камень не реагирует.
— Может, нужен ключ? — предполагаю я, и в голове сами собой складываются обрывки знаний о древней магии, о ритуалах крови и наследия. — Не физический, а магический.
Амелия смотрит на свою руку, затем на меня. И в ее глазах вспыхивает та же догадка, что родилась и во мне. Это почти мистическое чувство когда два разума начинают работать в идеальном унисоне.
— Кровь, — произносим мы почти хором, и это слово звучит как заклинание.
Она без колебаний берет с полки маленькое, острое перо. Ее движения точны и выверены. Она проводит острием по подушечке своего большого пальца, а затем, не дав мне опомниться, по моей. Легкий укол, и капля алой крови выступает на коже каждого из нас. Кровь Лаврейн и кровь Риваль. Две линии, две судьбы, сплетенные воедино.
Мы одновременно прижимаем пальцы к холодному камню.