Я видела всё это перед собой сейчас, будто фильм наложился на реальность. Тень воспоминания стелилась по полу, пряталась за мягкими креслами, пробегала по ступеням лестницы. И эта тень убивала сильнее, чем решётки.
Бог мой… Как это возможно? Как это превратилось в то, что есть сейчас?
Грудь стянуло, как будто кто-то вложил туда раскалённый камень. Я чувствовала, как лицо теряет краски, как дрожь пробегает по телу, пробираясь до самых кончиков пальцев. Душа… душа словно начала трескаться, ломаться, как стекло под натиском молота.
Я сделала несколько шагов – почти на автопилоте, почти без дыхания – к огромному окну в конце коридора. Свет, лениво растекающийся сквозь утренний воздух, казался издевательски мягким. Сквозь стекло я видела ту самую лужайку, зелёную, аккуратно подстриженную, и вдали – тёмную линию сосен, за которыми начиналось море. Оно шумело лениво, обманчиво спокойно, как будто ничего не произошло.
Я подняла руки и вцепилась в решётки. Сжала их так сильно, что пальцы побелели. Подтолкнула. Дёрнула. Потянула. Бесполезно. Чёртово железо не шелохнулось. Казалось, что оно пульсирует вместе с моим сердцем, холодное и равнодушное, как сама судьба.
– Чёрт… – выдохнула я и снова дёрнула изо всех сил. – Откройся… откройся же, мерзавка…
Железо звякнуло, и я ударила по нему ладонью, так что кожа ободралась в кровь. Боль рванула по нервам, но я даже не заметила. Только слёзы хлынули вдруг, горячие, безжалостные, как лавина, сметая остатки гордости.
– Саид! – закричала я, срывая голос. – Саид, где ты?! Ты слышишь меня?! Где дети?! Где они, чёрт возьми?!
Эхо раскатилось по дому, пустому, красивому, страшному. Молчание было таким глубоким, что я вдруг услышала собственное дыхание – рваное, с хрипами, почти звериное.
Ни ответа. Ни шороха.
Словно он построил для меня не просто тюрьму, а целый мир без звука, без надежды.
Я отпустила решётки, медленно опустила руки и прижалась лбом к холодному металлу. Закрыла глаза. Плечи затряслись в беззвучной истерике.
В этой клетке – в этом доме – всё было слишком знакомо и ужасающе чуждо одновременно. Словно я стояла на руинах собственной жизни и смотрела, как по ним проходит тот, кого я любила… и кто теперь держал меня за горло.
Я прошептала, почти беззвучно, дрожащими губами:
– Господи… только бы дети были живы… только бы с ними всё было хорошо…
Но внутри… внутри я знала: самое страшное только начиналось.
Дрожащими руками я нащупывала дверные ручки, одну за другой. Каждая заперта. Каждая – тупик. Этот дом сжимал меня в своих челюстях всё сильнее, не оставляя ни намёка на выход, ни малейшей трещины. Но вдруг… одна дверь поддалась, скрипнув так резко, что я замерла, прислушиваясь. Тишина. Чистая, пугающая, как бездушная ухмылка.