— Мама! Ну открывай быстрей! Он настоящий!
Колька скакал рядом, нетерпеливо дёргая за руку. Уже и нос сунул, мешок увидел и тут же руку потянул подарок потрогать. Ситуация дурацкая, чем дальше, тем больше. Пришлось открыть.
В дом, заполнив весь дверной проём, вошёл огромный дед в тулупе и валенках, в каждом из которых ещё год назад мог бы уместиться Колька. Поверх тулупа лежала белоснежная борода в завитках, и Вера поклялась бы, что в ней поблёскивали крошечные ледяные кристаллы. Где‑то под самой люстрой маячила шапка с мехом, от которой исходил запах далёких заснеженных лесов.
Из‑за пазухи, предварительно поставив мешок на пол, Дед Мороз вынул маленькую собачку — в бантиках и голубой, расшитой серебром пелеринке, на которой звёздочки мерцали вполне реальным светом.
— Хо‑хо‑хо! Где же наша девочка Вера? Хорошо себя вела в этом году? Ёлку нарядила да стишок выучила? Я вот из лесу шёл, подарок нёс. Да устал немного. Хочу и стишок послушать, и хоровод вокруг ёлки посмотреть.
— Я! Я выучил! Мне подарок! — Колька, ошалев от радости, скакал в тесной прихожей около тулупа, тянул руки и в целом вёл себя как сорвавшаяся с поводка цирковая обезьянка. Таким возбуждённым Вера сына давно не видела.
— Вы, наверно, ошиблись. Я — Вера, а это мой сын Коленька. Это к нему… приглашали.
Дед Мороз им достался подслеповатый — мальчика от девочки отличить не смог. Вера поймала ребёнка и приподняла к самой бороде деда.
— Это я — Колька! А ты Дед Мороз! Ты настоящий!
Внизу, между валенок, прыгала, радуясь всеобщему замешательству, смешная собачка. Её коготки цокали по полу, что неимоверно веселило и без того разошедшегося Кольку.
— Вот так сюрприз! — пробасил Дед Мороз, аккуратно пожимая огромной меховой варежкой Колькину руку. — А бабушку вашу Полиной зовут? Очень она просила подарок передать. Неужели старый ошибся?
— Полина! Полина! Мама, ну скажи ему! Я стих выучил, я расскажу!
Из‑за Колькиных провалов среди гласных и согласных Полина становилась Пониной, Колька — Койкой, и в целом ситуация вырисовывалась дурацкая.
— Давайте в комнату зайдём, и он стих расскажет, а потом уже поговорим. Коля вас всё равно не отпустит теперь.
Пал Палыч, наконец проморгавшись от невольных после мороза слёз, ни в каких доказательствах уже не нуждался. Перед ним во плоти стояла его Полинка — тонкая, звонкая, упёртая, как кордебалет из мулов. Потеряв дар речи, он хотел было заправить за ухо её своевольную фамильную прядь, но варежку будто кольнуло электричеством изнутри: «Стой, старикан! Это внучка её. Не пугай раньше времени».