— За что⁈
— А ты не понимаешь? — и схватив ее за грудки, Мила встряхнула ее своими обжигающе горячими руками. — Что за цирк? Что за поведение⁈ Что это за кульбиты? Мы в Амерзонии, а не на танцах!
На них оглядывались, но обоим было все равно.
— Отпусти… — прошептала Аки одними губами. — Или я тоже ударю тебя.
Рука упала на рукоять меча, и только тогда руки Милы разжались. Пальцы Аки же только сильнее сжали меч.
— Спасибо, — бросила Аки, смотря Миле прямо в глаза. — Ты все еще не понимаешь, Мила? Не понимаешь, что убить меня они не смогут? Я вижу слишком много.
— Видишь? Ты⁈
— Да. А еще я вижу, что ты все еще не понимаешь, что мне давно не нужна нянька.
— Ах ты…
— С того самого дня, как я сошла на станции «Шардинск-17», необходимость в тебе отпала, — и на губах Аки загорелась улыбка. — Ты свободна, Мила.
И улыбаясь, она пошла прочь.
— Долой людов! Долой! Хватит нас мучить! Всех людов на сук!
Крики нарастали, где-то звенели разбитые стекла, а из-за домов поднимались столбы дыма. От выстрелов с крыш слетали стаи голубей, там же постоянно мелькали неизвестные в черном.
Вдруг оглушительно взвыла сирена и мимо переулка, где затаилась Шпилька, промчался броневик пожарных. За ним, одна цепь за другой, в сопровождении шагоходов появились жандармы со щитами.
Скоро они заполонили всю улицу и, перегородив ее, сомкнули ряды. На ветру заколыхались красные флаги — навстречу им двигалась разношерстная толпа.
— Назад, изверги! Шардинск наш! Долой людов!
И они прибавили шагу.
— Это плохо, — сказала Шпилька, выглядывая из-за угла. Жандармов были сотни. Нелюдей вдвое меньше. — Надо рассказать Илье, а не то… Ой!
Тут же рядом появилась Метта-714.
— Так, я все слышала! Какое тебе до них дело, редиска?
— Кто?.. — захлопала глазами Шпилька.
— Редиска! Снаружи своя, а внутри чужая! Ренегатка!
— Их же сейчас… — и кошка задергалась, будто внутри нее кто-то отчаянно боролся.
Метта-714 улыбнулась.
— Так ее! А ну! К стенке предательницу! Революция тогда хоть чего-то стоит, если она умеет защищаться!
Тут же у стены появились трое — смертельно бледная Метта-211, и еще двое Метт, одетые в кожаные куртки. Они держали ее за руки.
— За что⁈
— За дело, — сказала 714-ая поправляя фуражку. На ней появился военный френч.
— Я ничего не делала!
— Значит, за слово. А за словом всегда следует дело, милая моя, — и Метта-714 щелкнула пальцами. — Приговор за контрреволюционную агитацию один — стирание на месте!
Напротив 211-ой появилась расстрельная команда Метт с винтовками. С улицы нарастали крики.
— Я протестую! — закричала 211-ая, вжавшись в стену. — Я член революционной партии еще с позавчера!